8. Революция и выводы

Базовая деятельностная метафора «Утены» – «совершить революцию», она же – «выйти за границы академии / мира», «родиться». В сериале зрителю предлагаются две модели такого действия, причём одна явно и неприкрыто (Утена), а другая – разрозненно, с намёками и недосказанностями (Акио). Модель Акио не просто сложна, она чудовищно переусложнена. В ней, как в матрёшке, сосуществуют а) интенция к рождению через отделение от матери-Анси («замок / утроба принцессы», непрерывное низведение и курощание всех окружающих женщин); б) интенция к «занятию трона» (усыновление семейством Отори, претензии на старшинство по отношению к остальным обитателям академии); в) движение к «вечности» как к целостности, бессмертию и пр. И весь этот процесс вынесен вовне и никак не затрагивает самого Акио. Он создал собственный то ли инкубатор, то ли конвейер, сделав ставку на «внешний», машинный способ родиться (обрести целостность, синтезировать философский камень, нужное вписать, ненужное зачеркнуть). Отсюда – и структурная схожесть «личной» ситуации Акио и «внешней» ситуации в академии, и элементы абсурда – а где вы видели полностью непротиворечивое сознание?.. – и символический антураж – розы, мечи, арена, Люцифер, etc. Шутка юмора в том, что голый внешний (машинный, рефлексивный, рассудочный) способ обретения новой целостности не работает: «родиться» Акио может только самостоятельно, алхимия – это то, что происходит внутри (хэллоу ещё раз, Кэп!), всё внешнее – костыли и, возможно, триггеры. Кроме того, он сам позволил сестре / матери упрятать себя подальше, это был его свободный выбор. И, соответственно, выбрать что-то иное Акио может только сам. Утена же меняется не снаружи, под воздействием академии, дуэлей и вообще внешнего мира, а изнутри. Её эволюция прописана довольно топорно, от поверхностного желания «просто защитить девочку из школы» до обнажённого ядра личности – «на том стою и не могу иначе». Закономерно, что после того, как с Утены облетела вся иллюзорная шелуха (порождённая её собственной головой с помощью иллюзиона Акио) – арена, башни небесного замка, гробница Диоса и пр. – девочка с розовыми волосами просто перестала помещаться в академии. Миры не пересекаются, интерпретационные / ценностные модели не совпадают, страница не обнаружена, пожалуйста, попробуйте позже. Поэтому её и забыли так быстро. Ровно об этом же – специфика «иероглифической» революции – «革命» / kakumei – в «Утене». Вообще в китайском и японском языках для обозначения революции существует что-то около пятнадцати биномов. Тот, который используется в сериале, состоит из частей «革» («смещать», «трансформировать») – и «命» («жизнь» в значении «существующий порядок»; «судьба»). Отдельно прекрасно то, что первый иероглиф, «革», помимо трансформации и перемен, означает ещё и «исключать [из учебного заведения]». Наши японские братья называют революцию в «Утене» «意識革命» – «изменение сознания / осознанности». Проще говоря, революция – это изменение мира через изменение самого себя. … Основная проблема при попытке интерпретации «Утены» – большое количество европейской клюквы, которую авторы сериала намеренно упихали в сюжет и видеоряд. Все эти шпаги, прекрасные штаны с буфами, розы как Символ Всего, само слово «принц» (который, как было сказано, к верховной власти в японском / китайском её изводах отношения не имеет), антураж европейской закрытой школы. Я предполагаю, что это было сделано для лучшей продаваемости сериала и манги, т.е. коварный план был таки не в глубинном смысле, а в провоцировании реакции «что это было, Пух?», причём именно у японского зрителя / читателя. Этот подход был вообще моден у мангак и режиссёров в середине 1990-х. Например, тот же приём используют культовые «Евангелион» (Адам, Ева, Лилит, каббала) и «Хеллсинг» (разные изводы христианства, рыцарство, королевская власть), состоящие из европейской клюквы чуть менее чем полностью. Наличие же европейского антуража приводит к тому, что условный белый человек, воспитанный на Элиаде, Юнге и Фрезере, видит в рассказанной истории классические индоевропейские сюжеты. Я – тоже вижу. Иероглифический срез «Утены» мало соотносится с околоевропейской визуалкой и сюжетикой сериала. ИМХО, на языковом уровне история, рассказанная в «Утене», – очень конкретна. По сути, это – история про бродячего самурая, спасшего глухую деревню и главную красавицу впридачу. Только самурай – девочка с розовыми волосами, а не персонаж из фильма Куросавы. То есть – это история конкретных же людей – или богов, или духов, или мохнатых шушпанчиков, не суть важно. Вот этого Акио, позволившего сестре страдать за него – и ненавидящий и себя, и её за этот выбор. Вот этой вот Анси, не понимающей, кто кому Иванов и как разорвать замкнутый круг. Вот этой вот Утены, с ужасом осознавшей, что именно произошло – и безошибочно нашедшей выход. И в этом смысле мистика и абстракция – это богатый внутренний мир участников процесса, их собственные интерпретации и содержимое их голов, не более того. Мне вообще кажется, что то, что гайдзин воспринимает как универсальную или абстрактную историю, японец (или китаец) «прочитывает» как очень конкретную историю очень конкретных людей. Или богов – не суть важно. Это – специфика восприятия, свойственная культуре, где абстракций настолько много, что они обрели плоть: взять хоть буддийский или синтоистский пантеон, хоть иерархию местных божеств и духов, хоть систему отношений между старшими и младшими, намертво зашитую в язык, хоть систему управления. На языковом уровне, на уровне знаковой системы, формирующей сознание, нет ни универсальной истории, ни универсального бога. И в этом отношении и китайский, и японский языки – этакая предельная философия, работающая с опытом различия и различения на уровне знака – и понимающая, что любой синтез – это фикция, иллюзия, паллиатив. Что «сборка мира» возможна только на отдельно взятом человеке. «Конечно, это происходит в твоей голове, Гарри. Но почему от этого оно перестаёт быть реальным?»