Часть 1

      Нить Джейсона была золотой, в тон его волос, с голубыми вкраплениями. Заплетено было аккуратно, не торчало ни мельчайшей ворсинки. Как если бы сам Грейс лично занимался созданием своей нити.       Она была самой длинной.       Нить Перси же, наоборот, была взъерошенной и нарочито небрежной. В синей толстой линии сплетались разные оттенки синего и зелёного, будто сами волны океана наведались, чтобы оставить память о себе.       Рядом лежала серая тонкая нить, похожая на жгут. Самая короткая из всех. Нити в нём были сплетены строгим рисунком, непохожим на других и гораздо более практичным. Эта нить вне всяких сомнений принадлежала Аннабет.       Нить Хейзел была самой разноцветной. Её основной цвет, коричневый, был усыпан сотнями крапинками разноцветных и блестящих точек.       Нить Фрэнка сильно выбивалась из общей картины и на первый взгляд казалась только хаотичной. Но стоило рассмотреть её ближе, как становилось понятней, что хаоса было гораздо больше. Сотканная совершенно разными рисунками, она умудрялась сплетаться в единую крепкую нить.       Длина этих нитей должна была быть короче. Гораздо короче.       Пальцы Нико коснулись единственной ярко золотой нити, которую он носил на запястье. Она была обёрнута даже три раза, и он знал каждый её миллиметр. Каждое место, когда в нежное яркое золото врывался кроваво-красный оттенок и постепенно растворялся в его свете, он знал, где вплеталась чёрная нить, проходящая едва заметной полосой до самого конца.       Этих нитей было достаточно. Когда-то они умещались на руке Нико, но их стало слишком много, а потому он стал развешивать их по всей комнате в домике Аида, оставив на руке только самую дорогую его сердцу.       Всё равно он перестал жить в своём домике, да и появлялся в лагере крайне редко.       За пятьдесят лет здесь изменилось многое.       Нико с грустью осмотрел холодную комнату и наткнулся на своё отражение в зеркале. Чёрные волосы всё так же крупными взъерошенными волнами прикрывали лицо и едва касались его острых плеч. Его мёртвенно бледная кожа не изменила оттенка, и время не удосужилось оставить даже пару морщин на лице юноши. Только глаза со временем стали ещё чернее, темнее и бездоннее. Тоска и траур навеки застыли в них.       Нико отвёл взгляд и снова наткнулся на золотую нить Джейсона.       Она была первой. С неё всё началось.       Нико хорошо помнил тот день.       Пятьдесят лет назад.       Весь Лагерь стоял на ушах. Все вокруг будто с ума сошли, когда весть о смерти Джейсона дошла до греков. Удивительно, но Кларисса первая вызвалась отправиться на место трагедии и расправиться со всеми, кто посмел это сделать. Аннабет и Перси просто впали в какой-то ступор, и девушка ни на секунду не отходила от Джексона, который выглядел гораздо несчастней и потерянней, чем выброшенная на берег рыба. Уилл зарылся в лазарете и лечил людей с особым рвением, словно эти спасённые жизни хоть как-то могли восполнить такую утрату.       В этом сошедшем с ума мире Нико, казалось, единственный сохранил способность здраво рассуждать и предпринимать хоть какие-то действия. Нельзя было просто амёбой бродить по лагерю и ничего не делать.       Сыну Аида ли не знать, как важно провести душу в мир иной.       — Надо сжечь саван Джейсона, — предложил он.       Но оказалось, сказал он это скорее себе, чем другим. Никто этим не собирался заниматься. Просто не мог. Даже Талия, которая приехала на пару дней, услышав эту новость, была разбита и безутешна. Не то, что саван и речь приготовить, иногда она была даже не в состоянии ходить ровно, и её сопровождала одна из охотниц.       Нико понимал, что готовить саван, жечь и произносить речь предстоит ему. Кому как не сыну Аида знать, как проводить церемонии прощания с погибшим. Это поможет Джейсону легче пройти через суд и обрести своё место в Царстве Мёртвых.       Нико стоял в центре, с факелом в руке, и готов был сжечь саван, который всю ночь сам готовил для Джейсона. Ребята стояли тихим траурным кругом и ждали начала церемонии. Толпа потерянных детей, испуганных до дрожи в коленях и спазмов в животе, из-за которых они не в силах были стоять ровно. Кто-то плакал навзрыд, кто-то прятал слёзы, стараясь держаться из последних сил. Все они смотрели друг на друга украдкой в поисках хоть какой-то помощи и защиты. Лишившиеся талантливого командира, заботливого лидера, верного друга и брата, они искали хоть какую-то поддержку и опору после того, как им всем снесли землю из-под ног. Но натыкались только на такие же потерянные взгляды.       Нико поднёс факел к золотой ткани, и та тут же загорелась маленьким огнём, разрастающимся всё больше с каждой секундой.       Кто-то закричал в безудержном плаче, но Нико этого не слышал. В спине кольнуло, будто кто-то запустил стрелу. На короткий миг мир вокруг Нико перестал существовать, а перед ним и вовсе появилось насмехающееся лицо Калигулы. Боль была сильнейшей, но Нико не мог просто сдаться. Всё тело дрожало, сердце билось тяжело, из последних сил, но он чувствовал себя должным выстоять ещё секунду, ещё немного, чтобы дать другим спастись. Но за первым ударом последовал и второй. И он оказался смертельным. Нико почувствовал, как его живот пронзило, не оставляя никаких шансов выжить. Он схватился за место удара, но не нащупал рану, и только это ощущение на миг вернуло его в реальность. Саван горел, Нико был в порядке. Эта секунда была глотком свежего воздуха, а потом он снова вернулся в предсмертную агонию Джейсона, чувствуя, как жизнь уходит от него с каждым тяжёлым ударом сердца, как она буквально утекает вместе с кровью, заливая мраморный пол бордовыми узорами.       Нико осторожно открыл глаза и постарался отдышаться. Кошмар закончился, саван догорел. Полукровка нервно оглянулся вокруг, заметил ли кто, что Нико пару жутких мгновений испытал на себе чужую смерть. Но все оплакивали Джейсона, и никто не видел, как поплохело полукровке.       Сын Аида отложил факел и с удивлением заметил, что на месте сожжённого савана осталась нить. С голубыми вкраплениями, идеальная и крепкая, как и сам Джейсон до последней секунды своей жизни.       Нико видел такое впервые, но он почувствовал, что должен забрать эту нить, чудом оставшуюся целой в погребальном огне. В голову сразу пришла цифра. Семьдесят пять.       Тогда ди Анджело не знал, что она значит. Он сжал её в руке, чувствуя необычайное спокойствие. Для Джейсона всё закончилось.       А для живых — нет.       Нико вдруг понял, что его задача проводить не душу в Мир Мёртвых. Нет. Это было не так сложно. Гораздо тяжелей было выдержать груз печали живых, помочь им примириться с утратой и найти в себе силы жить дальше.       Нет, Нико бы не стал рассказывать, как прекрасна эта жизнь. Это было не в его стиле. Он дал мыслям в голове немного времени прийти в порядок и спустя пару мгновений понял, что нужно сказать.       — Сегодня день памяти Джейсона. И сегодня все истории будут о нём. Здесь каждому есть что сказать. Я буду вас слушать. Душа Джейсона тоже.       Нико хотел выразить сожаление, что его жизнь не должна была обрываться так рано, но в последний момент себя остановил.       Семьдесят пять.       Сын Аида не верящим взглядом уставился на нить. Вот сколько Джейсону ещё предстояло прожить. Семьдесят пять лет.       Холод мерзкими холодными щупальцами сковал ноги полубога, замораживая его на месте. Он проникал в кожу, в мышцы, поднимался по ногам вверх. Нико затошнило и мелко затрясло, словно ему было очень холодно. Мороз поднимался выше по телу, лишая всяких ощущений в животе, в груди, в горле. Мороз проникал глубже, в самую суть Нико, добираясь до самой души и не оставляя ни крупицы тепла. Полукровка с трудом сделал вдох, осмотрелся вокруг и прислушался к себе, отмечая, что ничего не произошло. Он вполне себе в порядке. Только внутри что-то безвозвратно замёрзло.       — Нико, у тебя руки холодные, давай принесу чай.       Это предложил Уилл, который подошёл к нему после церемонии. Он осторожно отдал ему кружку с горячим напитком, от которого шёл пар. Нико внимательно слушал истории всех ребят. Как он и ожидал, их было много. Этот вечер он выдержал.       Правда, он так и не согрелся. Руки чувствовали тепло.       А внутри остался холод.       Второй день был хуже.       — Поверить не могу, что его больше нет.       У Перси даже голос охрип. Он присел рядом с Нико и уставился на носки своих изрядно поношенных кроссовок.       Полукровка крепче сжал челюсти. Перси пришёл поговорить о смерти друга. С кем как не с Нико делить боль утраты. Кто как не Нико мог это выдержать. Должен был выдержать.       Нико ничего не сказал. Он терпеливо ждал, пока Перси сам снова заговорит. И он заговорил.       — Он был хорошим другом. Я надеялся с ним встретиться летом, мы планировали провести масштабные игры...       Перед глазами Нико пронеслось это видение, где Джейсон и Перси устроили грандиозный Захват Флага здесь, в Лагере Полукровок. У Грейса было на это время. Он должен был успеть это сделать.       Нико выслушал Перси и думал, что на этом всё, но за ним были другие.       — Джейсон обещал мне показать Лагерь Юпитера.       Видеть Талию в горе было вдвойне больно. Сильная и независимая, но смерть недавно обретённого брата сломила даже её. И со своим горем её буквально тянуло к Нико.       Он был мостом между живыми и мёртвыми. Он мог передать их страдания, слова сожаления и любви тем, кого они больше не увидят. И хоть напрямую его никто об этом не просил, Нико знал, что разговаривая с ним, они больше разговаривают с тем, кого не стало.       — Он очень хотел показать мне римский лагерь, — продолжала Талия и, шмыгнув носом, быстро убрала слёзы с глаз. — А ещё мы хотели навестить наш старый дом...       Нико продолжал молчать. Холод внутри него становился только неприятней и прочней.       — У Джейсона было столько идей с храмами, — Аннабет, на удивление, не пыталась даже скрыть эмоций. Она просто сжалась в комок и делилась своей болью.       Нико продолжили мучить видения, которым никогда не суждено было сбыться. Он смотрел на эту нить, которая хранила в себе всю ту судьбу и годы, что Джейсону прожить не удалось, и едва ли сдерживал своё горе.       — Он мыслил так масштабно и так много хотел для всех сделать. Он бы сумел примирить Богов, он бы положил начало крепкой дружбе между лагерями...       Нико только крепче поджал губы. Понимал ли кто-нибудь из них, как ему самому было больно в этот момент? Как он хотел закричать, что носит на своей руке всё будущее и непрожитые годы, заключённые в золотую нить? Что ему теперь доживать всё то время, что должен был прожить Джейсон?..       — Нико, давай ещё чая? У тебя опять руки холодные, — вечером сказал Уилл и снова принёс тёплый вкусно пахнущий напиток.       Но со дня сожжения савана Джейсона Нико ни разу не удалось по-настоящему согреться.       В его душе поселился загробный холод на ближайшие семьдесят пять лет.       К семидесяти прибавлялись ещё числа. Нико перестал их считать после того, как число перевалило за триста. Полубоги были с весьма хрупкими судьбами, и нити их почти никогда не обрывались вовремя. Гораздо чаще длины хватало с лихвой.       Нико смиренно выполнял свой долг. Продолжал быть тем, кто помогал проводить церемонии прощания. И пусть в обычное время с ним не часто хотели проводить время, во время сжигания саванов он был необходим.       — Нико, ты можешь этого больше не делать.       В глазах Хирона была жалость и уважение. Хрупкий мальчик оказался достаточно мужественным, чтобы выдержать бесчисленное количество потерь и годы непрожитых другими жизней.       Нико покачал головой.       Это было его ношей. Его проклятием. Дитя Аида был одарен способностью провожать души полубогов в Мир Мёртвых, благословлять их и даровать их душам покой. Не менее важной способностью Нико было сглаживать боль потери.       Для мёртвых всё кончалось со смертью. Предсмертная агония, которую чувствовал Нико всякий раз, когда проводил церемонию, кончалась с последним погасшим язычком огня. Горе живых длилось гораздо дольше. Иногда его нельзя было даже унять.       Нико вздохнул, снова поднял нить, оставшуюся после церемонии, и горько усмехнулся.       Интересно, когда они перестанут появляться?       Могильный холод в его душе крепчал с каждым разом.       Выдернутый из своей жизни в 30-х годах двадцатого века, он оказался в другом времени двадцать первого вообще не по своей воле. Он всё пытался примирить в себе эти две эпохи, а когда ему это почти удалось, мойры над ним посмеялись и явили первую нить. Сколько ещё ему так жить? Сколько веков он должен повидать?       Нико закончил церемонию прощания с очередным полубогом и отправился в свой домик, пестревший весьма грустными красками.       Очередную нить он заботливо привязал у изголовья кровати. Там уже были нити разных цветов, и места оставалось немного. Он привычным движением сделал узелок и провёл пальцами по всей длине.       Восемьдесят лет. Ещё восемьдесят лет холода и бессмысленной жизни уже к тому, что накопилось.       Нико тяжело выдохнул и вышел из своего домика.       Интересно, а какой будет его нить?..