Глава 96. Прощание

      Если свадьба барона де Сен-Лари и виконтессы де Нерак прошла чинно и скромно, то на свадьбе Эсташа плясали даже деревья и горы — по крайней мере, у Бертрана, выпившего не один кубок за здоровье молодых, сложилось именно такое впечатление. Пили и плясали все прилегающие к старому командорству деревни, все остепенившиеся и оставшиеся в Лангедоке храмовники, каким-то образом узнавшие про свадьбу и приехавшие уже со своими семьями, и отчего-то даже мелькали лица, которые — Бертран мог поклясться — он совершенно точно видел среди монахов Госпиталя. Эсташ, как ни крути, всегда и везде очень быстро становился своим. Зое, рассчитывавшая на тихое бедненькое венчание в какой-нибудь небольшой часовенке, смотрела на разгул и совершено бандитского вида гостей со всё возрастающим ужасом и, кажется, прикидывала, нельзя ли сбежать назад в монастырь. До момента сватовства, когда просить её руки у настоятельницы приехал аж сам граф де Фуа, поручаясь за своего «верного слугу», она вообще воспринимала слова Эсташа о его положении обычным хвастовством.       Трактирщик только крякал, обнаруживая, что погреб снова надо заполнять вином и снедью, повар и подавальщицы к третьему дню валились с ног от усталости.       То, что такое гульбище прошло мимо королевских осведомителей, объяснялось просто: трактир располагался на захиревшей после разгрома Ордена дороге — вступившие в права госпитальеры не торопились оживлять командорство то ли по причине экономической нецелесообразности, то ли потому, что Жослен договорился повременить с этим. Да ещё Ноэль на всякий случай выставил на дороге постовых.       А вот то, что трактир не разнесли по камешку, осталось непостижимой тайной и чудом даже для самих гостей. Любимого подмаршала женили так, словно это первая и последняя свадьба на свете. Новобрачных не оставляли в покое, даже когда за ними затворилась дверь опочивальни. Молодые, которые для начала выслушали воистину кошачий концерт под окнами с битьём в котелки и сковороды, потом посреди ночи съели свадебную похлёбку* и едва спасли от кражи чулок молодой супруги, уже тихо ненавидели гостей.       В конце концов разъярённый Эсташ очень задушевно и убедительно пообещал, что если ещё раз какая-нибудь скотина помешает их с Зое уединению, то следующим поводом напиться будут похороны первого попавшегося ему под руку весельчака. Гости почесали в затылке и решили, что традиция всячески досаждать молодожёнам, конечно, смешная и древняя, но рука у жениха больно тяжёлая, и сочли за благо оставить новоиспечённых мужа и жену в покое и вернуться к плотному общению с бочонками вина.       На утро четвёртого дня супружеская чета с облегчением распрощалась с бессовестными гостями и отбыла на побережье — подмаршалу надо было решить некоторые вопросы с семейством Паоли, а Бертран остался завершать дела с Ноэлем и приводить в чувство гостей. Тем более что большей части этих гостей надлежало вернуться в кантоны, а для этого следовало протрезветь и привести себя в божеский вид.       Положа руку на сердце, окончательно подобрать хвосты, переправить оставшихся в Лион, а потом через перевал в кантоны было работой Эсташа, но Бертран, пожалевший друга, поменялся с ним обязанностями и подарил молодожёнам несколько дней покоя и уединения, отослав с незначительными поручениями к Паоли.       Холодным ранним утром он обнялся с командором и как-то подозрительно быстро обрётшим лоск Робером и покинул Лангедок. Впереди была сложная дорога до Лиона и опасная и тяжёлая — через перевалы. Оглянувшись напоследок, он с грустью подумал, занесёт ли его судьба на родину ещё когда-нибудь, или он в последний раз видит старого командора и благородного барона Сен-Лари.       Всё ещё смотрящий ему вслед Робер поднял в прощальном взмахе руку.

***

      Гуго сидел в кресле у небольшого забранного слюдой окна и угрюмо пялился вдаль. Свет преломлялся, искажался, и вид из окна замка Септем был таким же зыбким и неверным, как и его, Гуго, будущее. Зима близилась, и здесь, в предгорьях Альп, это было особенно заметно. Холодно… Хотя скоро и этот холод покажется далёким тёплым раем. Скоро переход в кантоны. В обещанное Жосленом светлое будущее их мёртвого Ордена. Но сначала переход, да. Там, в возносящихся вверх безжалостных горах, будет намного холоднее и тяжелее физически. А он не готов, и неизвестно, будет ли когда-то… Куда он едет? Кому он там нужен — осколок прошлого? Больной, слабый. Напоминать всем, кто его знал, как низко пал Орден?       Ну уж не дождутся! Гуго мысленно тряхнул себя за шкирку, встал из мягкого удобного кресла. Хватит. Хватит себя жалеть, так можно и до гроба дожалеться.       Наскоро переоделся в удобную одежду и поднялся на пустую смотровую площадку на башне — тут никто не должен помешать, место уединённое. Тронул меч на поясе, чувствуя, как вместе с теплом испаряется решимость. Шорох вынимаемого из ножен меча заставил сжаться что-то внутри.       Гуго потоптался, встал в стойку. Тело помнило движения, но отчего-то они — раньше такие простые, лёгкие и естественные — сейчас отдавались тяжестью и болью в мышцах и сухожилиях. Казался неподъёмно тяжёлым меч, мышцы спины хотелось растянуть и дать им отдых.       Гуго сжал зубы и начал выполнять упражнения. Как в шесть лет. Как в учебнике. Стойка, выпад, защита, уход в глухую оборону, смена стойки, выпад… Через несколько минут пот катился с него градом, не хватало воздуха, а руки и ноги тряслись от нагрузки. Нагрузки?! Это нагрузка? Это всё, что теперь может его немощное тело? Гуго упёрся руками в колени, надсадно дыша и горестно размышляя над тем, что, возможно, былую форму он не вернёт никогда: не мальчик, давно уже не мальчик.       Неуютное ощущение взгляда между лопаток заставило обернуться и испытать острый приступ стыда за то, что его слабость стала публичной. Да что ж так неудачно! Как он не услышал шаги? Слишком упал в сожаления. Да ещё кто бы другой пришёл!       Гуго скривился — конкретно с этим человеком он не хотел пересекаться вообще. По крайней мере, не сейчас. Слишком много смутного, сложного и тяжёлого было намешано в их отношениях. Прибыл, значит…       И смотрит… Так смотрит! Словно могильной плитой придавливает.       О, как же Гуго его презирал поначалу! Как бесился от необходимости терпеть рядом его присутствие ежеминутно! Полуграмотный, воспитанный торгашом, рождённый от порочной связи храмовника и какой-то девки. Его бывший оруженосец. Ныне — один из высших сановников Ордена. Маршал Ордена. Сын покойного Магистра. Барон Бертран де Латр собственной персоной. Потрясающе везучий сукин сын, который и в огне не сгорел, и в воде не утонул. Обладающий огромным авторитетом в войске и не использующий его для своей пользы, и кажется, не до конца осознающий, какую силу он сосредоточил под своей рукой. Зримо тяготящийся властью, которой Гуго в своё время гордился и упивался. Жослен всегда умел выбирать людей, которые, заматерев, не перейдут ему дорогу, да.       Бертран молча стоял и в упор рассматривал Гуго, неприлично затягивая паузу. Гуго представил, что́ сейчас видит бывший оруженосец: уставшего, нездорово бледного, чуть ли не наполовину седого мужчину, состарившегося не на семь, а на все пятнадцать лет за годы неволи, так мало похожего на блистательного Досмотрщика Англии и Франции. А вблизи, верно, ещё сильнее видно, как сильно он сдал… Бертран не поздоровался и даже для приличия не спросил о самочувствии. Лишь тяжело смотрел исподлобья. Гуго дёрнул щекой.       — Де Латр?       — Мессер.       — Вы что-то хотели… барон?       — Я? Пожалуй что да. Да. Хотел спросить. Почему вы промолчали?       Гуго ответил непонимающим взглядом.       Бертран дёрнул губой, как оскалился, и пояснил:       — Там, на помосте. Вы промолчали. А должны были возвысить свой голос в защиту Ордена. Почему вы промолчали?       — Я…       Гуго растерялся, ещё не веря до конца, что его спросили об этом в лоб, надеясь, что ошибся и не так понял вопрос. Но холодок в желудке подтверждал: спросили именно то, на что он боялся отвечать. Даже самому себе. В первую очередь — самому себе.       Потому что трус. Потому что хотел жить. Хоть как. Жить.       Бертран продолжал пытливо смотреть ему в глаза, словно ища ответ. А потом повторил вопрос в совсем уж безжалостной форме:       — Так почему вы живы, мессер?       Гуго дёрнулся, как от удара, и опустил голову. Бертран ещё несколько мгновений смотрел на него, потом развернулся и пошёл к двери, не обронив больше ни слова. Встал перед выходом с площадки, слепо глядя прямо перед собой и тяжело дыша, словно только что он, а не его собеседник, тренировался. Ударил по стене кулаком, оставляя на грубо отёсанном камне кровавые следы, и скрылся с глаз, оставив Гуго стоять соляным столпом.       Через несколько минут на площадку, которую Маршал оставил с таким гневом, просочился Жерар.       — Я ошибаюсь, или Бертран шёл отсюда? А, нет, вижу, что не ошибаюсь. У тебя такое лицо… Что он тебе сказал?       Гуго качнул головой.       — Сам как думаешь? Спрашивал, почему я не пошёл на костёр следом за его отцом.       Жерар сплюнул.       — Я так и думал, что нельзя давать вам оставаться наедине, не успел предупредить тебя, что Лавочник приехал. Столько лет прошло, а вы всё отношения выясняете и соревнуетесь, кто кого побольнее ударит! Не бери в голову. И не дури — вы оба нужны Ордену. Он остынет и извинится. Своему приятелю такие претензии он что-то не кидал! Поймёт, что и тебе ничего предъявлять не вправе.       Гуго качнул головой,       — Воздушные замки очень больно бьют по голове своих создателей, когда рушатся. Поэтому именно меня за трусость он никогда не простит. Упавших кумиров, Жерар, судят совсем не тем судом, что ровню.       Устав от бесцельных драм,       Скучая бесцветным днём,       Я был так наивно прям,       Надумав сыграть с огнём.       Отдав многоцветие тем       Осеннему блеску глаз,       Я думал о том, зачем —       Зачем Бог придумал вас —       Тех, кто сводит с ума без улыбок и слов,       Стоя рядом и глядя в окна небес.       Кто вливает дурман без вина и цветов,       Отравляя без яда хрупких принцесс.       Сюрпризы осенних дней —       Кровь носом, а дождь стеной.       Дворами, что потемней,       Я просто иду домой.       И в переплетеньи жил       Ответ не могу найти:       Зачем же Господь судил       Стоять на моем пути.       Тем, кто сводит с ума без объятий и снов,       Кто играючи сносит голову с плеч,       Тем, кому ерунда потрясение основ,       Кто не ждёт и не просит спичек и свеч.              Качаясь в цепях моста,       Смеясь на руинах стен,       В надежде на чудеса       Я вновь получил взамен       Бессонницы легкий люфт,       Угар воспалённых глаз —       Однако же я люблю,       По правде сказать, лишь вас —       Тех, кто сводит с ума, не касаясь души,       Растворяясь в дожде под конец сентября.       Кто уходит впотьмах, невидим, неслышим,       Оставляя лишь тень в свете злом фонаря.       Майя Котовская, For M. C.