Часть 1

Киёко лежит, раскинув руки и ноги, на пыльной дороге рисуя звезду. Глядит, как прожекторное солнце освещает ночное небо, — равнодушно, холодно, словно ему нет никакого дела до всего того, что осталось внизу. До обугленных останков домов, до жалких подобий прежних оживлённых улиц, ныне покрытых грязью и сажей, испещрённым рытвинами и ямами. И до почерневших мертвецов, и до стонущих живых, — тоже нет никакого дела. Эта часть Токио оказалась выжжена почти дотла. Киёко смутно помнит, как вскочила посреди ночи, разбуженная привычным сигналом воздушной тревоги. Помнит, как пыталась пробиться в убежище, эту маленькую затхлую яму, куда люди набиваются, как кильки, и прикрываются соломой, уповая на милость богов. Киёко уповала сильнее: ей не досталось места в убежище, и она ринулась прочь, когда за спиной разорвался снаряд. И солома взмыла в воздух вместе с криком и чьей-то вспыхнувшей шапочкой , набитой ватой. На ней была такая же. Запах дыма и гари до сих пор преследует Киёко по пятам, будто прочно въелся в самые лёгкие, отдаваясь режущим кашлем. Но боль в отбитых рёбрах не даёт не то, что кашлять, — дышать спокойно. Раньше взрослые говорили, что повезло, если выжил в налёте. Но больше так никто не говорит. Киёко всё ждала, ждала, когда ей скажут, мол, смотри, как здорово, ты выжила и быстро поправишься. Заглядывала в глаза медсёстрам, гражданским врачам с робкой надеждой. А у них во взгляде тень не меньшая, чем на осунувшихся лицах. На её лице теперь тоже — тень. Яркий луч прожектора продолжает рассекать темноту, и Киёко бессмысленно провожает его взглядом. Влево. Вправо. Влево. Вправо. Лениво ползёт, натужно, будто ему тоже отбили рёбра. Но работу выполнять нужно. Им всем — нужно выполнять работу. Разбирать завалы, находить не взорвавшиеся бомбы. Пытаться отыскать выживших среди почерневших тел. Строчить армейские рубашки, пока не перестанешь чувствовать пальцы. Отдавать последний мешок риса, — ведь солдатам нужнее. Зачем тебе столько риса, Киёко? Тебе больше не нужно кормить Фуку. Крошка Фуку больше не чувствует голода, не мусолит бумагу из-под натто, что так сильно, словно в насмешку, пахнет бобами. Зачем тебе рис, Киёко? Твой живот уже почти не бурчит. Да и хранить рис тебе уже негде. Твой дом затерялся в рваных рядах обугленных балок и рухнувших крыш. В чернеющем небе над их головами нет луны. Наверное, её тоже взорвали. Разметали на маленькие кусочки, разбросали во все стороны, — не найти, не собрать. Кусочек упал в холодное море, другой застрял на горе, а третий — в кроне старой сосны, где-нибудь в Нагасаки, там, где тепло и солнце нежное, как мама. Луч холодного света заменил им луну. Может, он и не так равнодушен, как казалось ей прежде. Может, ему тоже больно. Может, он бы заплакал, если бы мог. Наплакал бы целое озеро, превратил бы улицы в реки. И здесь плескались бы уточки, не ведая, что за странные чёрные балки торчат из воды. Да... уточки. Киёко не помнит, когда в последний раз видела уток. Вероятно, они нашли себе новый дом, лучше, чем Токио. Или умерли. Киёко лежит в пыли, раскинув руки и ноги. Раньше Киёко мечтала о рисе, но теперь — хочет светить, как звезда, как прожектор, рассекать пополам самолёты. Но она не умеет светить. Да и рис ей больше не нужен.