Часть 1

      «Милая моя Зоя,       ни дня не прошло, чтобы я не верил в правильность моего выбора в тот день, когда отдал тебе всё, что имел. Своё сердце, руку, душу, королевство... и много других безделушек. Ну, знаешь, вроде судьбы. (не смейся над моим старым сердцем!)       Ни дня. Я не шучу и хочу, чтобы ты помнила об этом. Уж прости мне это эгоистическое желание, ты знаешь, каким невыносимым засранцем красавцем я иногда могу быть. Всё-таки, мы женаты уже более пятидесяти лет.       Если ты читаешь это письмо, значит, волею старых богов, Святых и прочих, неведомых нам, сил безумного миропорядка, я, Николай Ланцов, Король-Солнце, великий корсар, талантливый мореплаватель, добропорядочный семьянин и, хочется верить, достойный отец, после долгих лет счастливой жизни, полной приключений, рома и любви (думаю, будет уместно, если в дальнейшем я буду заменять это слово твоим, Зоя, именем, потому что никоих образов, кроме твоего лица и лиц наших мальчиков, столь похожих на тебя, оно не вызывает), после тысячи опасных передряг, которые мы прошли вместе, почил. Отправился в плавание, из которого нет возврата, как любой бренный человек на земле.       Мне жаль, что так получилось. Впрочем, мы оба знали, к каким берегам направляемся, и сожалениям здесь места нет; и всё-таки мне жаль, жаль, что я оставил тебя, что история наша подошла к логическому своему завершению, кое мы предвидели, но совсем не ждали, и жаль, что я больше не могу сопровождать тебя в твоём путешествии, которое, я надеюсь, продлится ещё не одно столетие.       Имя твоё навсегда останется отпечатанным в лике моего ангела, будет звучать музыкой в устах его и не сотрётся вовеки.       Не печалься, милая моя Зоя. Я буду рядом — даже в те моменты, когда ты, быть может, совсем этого не ожидаешь.       P.S. Я Зоя тебя.»       Письмо, найденное ею сегодняшним утром на дне ящика с альбомами в их спальне, совсем истрепалось, пожелтело от времени; похоже, Николай написал это послание за много лет до смерти — готовился, сентиментальный дурак, ещё когда плясал на балах и смеялся своим звонким, мальчишеским смехом, пил вино и флиртовал с молодой — совсем уже нет — королевой, обнимал её за плечи, ерошил жесткие волосы, покрытые сединой.       Не могла эта вещица так постареть всего за несколько месяцев, прошедшие с похорон.       А уж какие высокопарные обороты брал — старался, дьявол его дери, небось и переписывал не один раз... Она помнила, кажется, день, когда могла заподозрить что-то неладное; Коля всё спрашивал её всякие глупости — мол, по душе ли ей романы в коллекции придворной библиотеки и не желает ли она затеять романтическую переписку.       Дурак. Дурак.       И всё же Зоя водила пальцами по строкам, лаская каждую завитушку, шевелила губами, вспоминая его голос — он до сих пор чётко звучал в её голове, стоило лишь взяться за любое дело, и приходил во снах вместе с ним — молодым и старым, но не постаревшим ни на день, — и возвращалась к началу, чтобы перечитать. Вечер нугой растягивался в бесконечность.       Она прекрасно помнила его лицо, покрывшееся морщинами, руки, грубые от работы на корабле, ветра и солёной воды, — так, будто он стоял рядом с ней, здесь, живой, не истощённый недугами. Смотрясь в зеркало, видела свою напускную молодость: глянцевый атлас кожи, чернь волос, крепость зубов, подтянутость тела, и вместе с тем...       Издали они с Николаем, должно быть, смотрелись стариком и юной невестой, белое к черному, тьма к свету; но то лишь издали.       Смотрясь в отражение, Зоя видела свою старость, коей не замечала в Николае; всегда, даже в зеркальной зале, стоя подле него, себя зрела старухой, его — энергичным юнцом. Древность — она ведь не в возрасте, не в костях. Это всё мелочи — теперь она знала. Важно состояние души.       У неё вместо живости нрава — безграничная усталость, взамен огня — лишь пепел, лицо старухи под маской красавицы. Она чувствовала, что костенеет день ото дня, оживает лишь рядом с ним; Коля же, её милый, храбрый Коля, не увядал, хоть смерть и дышала ему в затылок.       Ему бы жить вечно, не ей, да куда там — не повернуть время вспять. Случившегося не побороть, осталось лишь жить с последствиями, нести свой долг, как голгофу, и справляться с тяготами самой, в одиночку, зализывая свои несчетные раны.       Иного не остаётся.       Ей, старухе под маской красавицы, долго ещё жить. Покрываться пылью в роскоши дворцов, нежиться в холодной ласке лазурного шёлка, встречать рассветы, кои слились в одно серое полотно, и сидеть на скопленном злате во веки веков.       А чего ради всё?       Лазурь быстро темнеет от влаги, вот незадача; видимо, всё-таки придётся одеться в траур, пусть он и просил отставить чёрное, когда придёт чёрный день.       Королеве лицо держать подобает.       То было не единственное из его писем — сладкой, болезненной отрады, к которой она позволяла обращаться своей дохлой, истрепанной душе лишь за закрытыми дверями.       Дурак, — повторяла Зоя сотни раз, слушая Колин голос, и всё ж таки щемило что-то внутри такое, от чего она боялась открывать каждый новый найденный конверт.       Она находила их в самых неожиданных местах, и некоторые из посланий были совсем уж дурацкого толка — и каким-то невообразимым образом заставляли Зою улыбаться, идти вперёд. «Любимая, надеюсь, мальчики уладили свои неурядицы. Передай, пожалуйста, Николе, что я пошутил про русалок. Юрину модельку я спрятал в шкафу, думаю, можно уже ему отдать, сколько лет-то уже прошло... каюсь, я совсем о ней забыл. Он ведь не обижается на меня? Или на брата?»       Обижается. Ещё как. Дома вообще не бывает, прописался заграницей, бесстыдник. Один Никола и остался — да и тот по стопам отца пошёл, пропадает в море. Но всегда возвращается.       «Зоенька,       не забывай, пожалуйста, есть овощи. И вообще есть. Даже тебе, великой и ужасной, нужно хорошо питаться. О возрасте не помнишь, пока он сам о себе не напомнит, хе-хе!»       Это послание она нашла приклеенным скотчем под столом в обеденной. Святые, иногда он сюсюкал с ней почище, чем с мальчиками.       Сколько раз просила его не звать её так — не счесть; теперь — сколь угодно, только соизволил бы вернуться. Жаль, чудеса рукотворны, стены не ведают имён, а призраки лишь у неё в голове и остались. У неё в голове — и на бумаге.       Идут недели, месяцы, нет, — годы, а Коля всё продолжает говорить с ней.       Зоя обыскала каждый уголок их спальни, наполнила коробку ворохом невысказанных слов, но письма продолжают приходить в самых неожиданных местах. Иногда их доставляют слуги (написанные витиеватым почерком, присущем официальным документам, на надушенных листах с королевской печатью):       «Ваше величество,       корону с пола поднимите.» «Ваше величество, вы чудесно выглядите. Приходите к фонтану посмотреть на рыбок.»       «Ваше величество,       сегодня день святого Николая. Устройте себе выходной, вы заслужили, я знаю.»       Каждый год, проходящий со смерти Николая, Зоя получает десятки таких посланий: на праздники, в их памятные годовщины («С днём первой пробы чак-чака, милая!»), просто так. И иногда ей действительно кажется, будто он ещё жив — всего лишь отлучился в одно из своих бесконечных плаваний. Вот только в этот раз тяжесть разлуки тяжелее во сто крат. Потому что она помнит, как всё на самом деле.       Не получается забыть.       Годы идут, а Зоя всё не стареет; из-под её руки выходит приказ за приказом, города строятся, наука идёт вперёд. Мальчики давно уже выросли, занялись своими делами; Николай, наплававшись, вернулся под крыло матери и занялся государственными делами, как никогда не сделал бы его отец. Зоя уже не помнит своего Колю так чётко, как хотелось бы. Великая гриша, Королева Штормов, она тоже подвержена забвению; между тем, то, что живо в её памяти, цветёт и давит на сердце невыносимо.       Со временем не стало легче, скорее, притупилось горе, окрепло, настоялось, как хорошая вино. Зоя привыкла с этим горем жить — никуда не денешься, — и всё-таки мир не становится прежним.       Письма, его милые, глупые письма, помогают, но ненадолго. Сладость утешения быстро сменяется горечью обыденности, и оттого читать их тяжело.       Но невозможно отказаться.       Всё меняется в этом изменчивом мире, кроме её, Зои, чувств, и её холодного, бессмертного тела; проходит несколько декад прежде, чем она начинает чувствовать себя ископаемым из инородного теста, которому не место в современности.       Ещё немного прежде, чем в ней поселяется уверенность в том, что она сделала всё, что могла.       И ещё немного, чтобы она укрепилась в этих мыслях.       А призраки за нею гонятся и гонятся...       Один из них. Тот, которого она любила. Любит по сей день.       Иногда слова помогают, иногда — нет. Стены замка тоской напоминают о лучших годах, о счастье, которое некогда в них играло, о звонком смехе детей и о безоблачной красе мирного времени. О любви, теперь уже не разделённой, притухшей, но никуда не девшейся. От этого не скрыться.       По крайней мере, если стоять на месте.       Прошло много лет. Она не знает, за что держаться, устала от дел и старых чувств. А новые проходят сквозь неё, будто сама королева — призрак.       И всё-таки она хочет помнить. И хочет уйти.       Однажды ей приходит очередное послание — она находит его в комнате, которую давно держит закрытой. Когда-то эта комната служила ночной темницей для короля-монстра.       «Милая моя Зоя,       не знаю, сколько лет прошло с тех пор, как ты стала получать эти письма. Может, всего год, а может, намного больше. Признаюсь, поначалу эта идея казалась прелестной и милой — ты бы получала весточки обо мне, когда я уже не смог бы их отправить сам, — но теперь я не так уж в ней уверен. Надеюсь, я не сделал твою жизнь невыносимой этими письмами. Намерения мои были благими, но мы с тобой оба знаем, куда они обычно ведут.       Я подумываю о том, чтобы попросить слуг найти все записочки, которые я тебе оставил, и уничтожить. Полагаю, если ты читаешь это письмо, я не успел это сделать.       Прости меня. Должно быть тяжело постоянно получать напоминания от мертвеца.       Но раз уж я не успел исправиться, воспользуюсь случаем, чтобы сказать кое-что. Помимо моего эгоистического желания остаться в твоей памяти единственным и неповторимым, которое стало очевидным, если к тебе в руки попали все мои глупости. Святые. Как же стыдно.       Мне давно пора было отступить. Жизни — жизнь, смерти — смерть.       Прости меня, Зоя, за то, что так долго отказывался уходить.       В этот раз я пишу тебе с намерением никогда не писать снова. Не знаю, последним ли попадёт это письмо тебе в руки, но ты можешь сделать его таким вне зависимости от того, появится ли очередной конверт.       Ты свободна, милая.       Не знаю, довелось ли мне сказать тебе «прощай» перед смертью; так или иначе, я прощаюсь с тобой этим письмом. Мы любили друг друга, и это было прекрасно, но теперь наша совместная жизнь подошла к концу. Закрой эту главу своей жизни, Зоя, и иди вперёд.       Представь, что тебя довели мои ужасные шутки, и мы расстались. Помни обо мне или забудь меня, если тебе так будет легче.       Не печалься, милая моя Зоя.       И живи.»