‌‌‍‍

Это походило на сотворение целого мира из выцветшей пустоши. Был первый месяц. Подходил к концу; красное солнце, тяжелое, как латунная серьга, опускалось за горизонт, и уличный костер, сооруженный им для изготовления ужина, догорал вместе с закатом. Сизые сумерки были вдали — а не было ничего, похожего на жизнь. Он еще не засыпал угли землей, грел босые ноги у остатков тепла и пил суп из миски, держа ту обеими руками. За первый месяц у него почти не отросли когти. Он весь почти не изменился за первый месяц. Ты же, изменившаяся донельзя, сидела напротив и старалась думать о том, что ты уже почти приучилась есть и нормально переваривать мясо. Когда ты ерзала, под тобой хрустела сухая трава. Был конец первого месяца здесь. На пустоши должно было произойти сотворение, которое ты несколько дней назад начала предчувствовать. Был первый месяц… что-то произошло, и в полумраке, под густыми ночными облаками, началось сотворение, которое ты могла только предчувствовать. Ты не знала, как его избежать — а он, кажется, уже был слишком уставшим, чтобы избегать хоть чего-то. У него очень большие, горячие руки; ты, даже зная, что вы в этом мире одни, для чего-то сдавливала в горле голос — эти руки трогали тебя, и от них пахло дымом. В дыме не было никакого дурмана, но древний запах тепла выветрил из вас разум, из него — достаточно сильно, чтобы он не помнил в этот момент ничего, кроме тебя. Сначала внутри тянуло, потом — внизу зудело легкой болью. Потом у тебя дрожали ноги, коготки на твоих пальцах впивались в его щетинистую, как у дикого пса, спину; он урчал, кусался и словно что-то тебе доказывал. Тебе было немного больно, но очень хорошо. Ты становилась громче и нежнее. Это, наверное, почти ничего не значило, потому что потом он оставил еще несколько укусов, после чего извинился за них очень-очень тихо. Ты не хотела его отпускать, но он отстранился. Это, наверное, почти ничего не значило, потому что он откинулся по ту сторону кострища, чтобы покурить, а ты, даже не одевшись, продолжила есть. Ты все еще немного дрожала, немного кусала губы и немного поглядывала на него со стороны. Это почти ничего не значило, когда подошел к концу первый месяц. … начался второй месяц. Тебе становилось тяжелее дышать — во-первых. И, во-вторых, ты ему понравилась и почему-то не хотела его за это ударить; ты все еще не знала, значит ли это хоть что-то… для него, но уже знала точно, что это многое значит для тебя. Тебе хотелось есть чуть чаще от волнения. Ты ходила с ним туда, куда ему нужно, делала то, что он говорит, без лишних вопросов и пыталась быть полезной. Ты помогала ему выбираться из безвыходной западни — часто. Ты лечила каждую его ранку — постоянно. Ты не понимала, хочешь ли быть удобной или просто… что ты хотела? То, что происходило на кострище, по-прежнему витало в воздухе и ничего не значило. Вы хотели еще. У тебя немного болела грудь. Не там, где сердце, а там, где мягко — там, где он иногда кусался или грубо тёр пальцами; у него очень длинные, очень подвижные пальцы, и ты притиралась к ним носом, прежде чем позволить ему погрузить их в твое тело. После пальцев становилось все так же широко на грани боли. У тебя всё тряслось, и это, кажется, оставалось одновременно первопричиной и страхом. Как губительная зависимость — неправильное и слишком приятное, чтобы от этого можно было отказываться. (Второй месяц сотворения: целует твой живот, худой совсем, в россыпи рыжих веснушек под мягкой шерсткой. В животе и лоне пусто, запах твой — наверное, для него ты пахнешь как… ты хорошо для него пахнешь — не говорит ему ни о чем. Он сам не говорит ни о чем.) Второй месяц сотворения ты подходила к нему и чувствовала что-то густое, плотное, но терпкое, как вино. Тело… его тело так всегда пахло, но запах становился грубее и маслянистей, когда ты понимала, что он уже… хочет. Второй месяц сотворения: ты маленькая, нежная, всегда чуть голодная, покусанная и почти хрустальная. Вы одного вида, но он крупнее, злее и хищней. … он шутил, что ты его добыча, когда прижимал в углу и хватал под бедра. Тебе нравилось быть немного добычей, потому что он всегда делал своей добыче хорошо. Тебя начало подташнивать чаще, чем раньше. Он, обычно бессовестный, как тысяча чертей, смущенно жал уши к голове, когда чувствовал под пальцами твою грудь. Набухло. Болело немного. Он облизывался на твой усталый вид. Это происходило много раз, и каждый из них начинал иметь все больше смысла и странностей. … Третий месяц. «Ты забеременела, верно?», — спрашивал он, трогая твой чуть приподнявшийся живот. Ты забеременела и не хотела бы, чтобы это произошло. Есть ли блокаторы?.. Не поздно пить? Ты ведь и догадывалась, может. Ты должна была догадаться; впрочем, ты действительно догадывалась, но отгоняла от себя любые мысли. Гнойная рана, о которой проще не думать, надеясь, что та заживёт сама. Больно и очевидно, но это то самое бревно в глазу, которое можно уронить на хрупкий дом — и разрушить его. Ребенок в этом мире — лишнее, потому что им почти нечего есть, неудобно спать и у такой малявки, как ты, молоко будет горьким и пустым. Здесь голодно, ночи холодные и в полуденном ужасе достаточно жарко, чтобы пару раз тебя хватал тепловой удар; ты живешь не в том мире, в котором захотела бы ребенка даже от такого красивого парня, как он. Красивый парень вряд ли будет таскать за собой беременную бабу — ты это знала. Поэтому говорила, инстинктивно прятала за дрожащими пальцами еще незаметный живот, не желая при том его защитить: — Я избавлюсь от него. От плода, конечно. Ты боялась не остаться одна — в конечном итоге, он все равно захочет общества и согласится на то малое, что у него останется. Нет, одиночество на пару недель не вызывало у тебя страха. Тебя морозило от мысли, что он мог бы предложить тебе такой выход первым. Если своё решение ты пережить могла, то пренебрежительную просьбу вроде «исправь это»… пережила бы тоже. Но тебе бы стало еще больнее. Был третий месяц сотворения. Он никогда еще не смотрел на тебя так растерянно и даже… печально. Ты (не) понимала, в чем дело, и не знала, что на это сказать, только дрожащие пальцы соскользнули с живота. Он дышал в него очень тепло, теперь — с пыхтением и интервалами. — Четыре месяца длится беременность?.. У ежих — четыре с половиной. — Немного больше. На трети срока плод начинает чувствовать боль. Ты не помнила, откуда ты это узнала когда-то, но мысль, кажущаяся сейчас до ужаса достоверной — Сущности, учебник биологии! — резанула меж ребер. Тебе не хотелось думать об этом. Ты не хотела делать больно его частице. — Ты точно решила?.. Ты не решила. Ты не могла решить судьбу существа, которое отныне могло чувствовать боль; существа, которого он большой мягкой лапой касается сквозь твою тонкую кожу, чтобы после смотреть с надеждой. Он не знал, как ухаживать за ребенком, с вероятностью девяносто процентов, ты знала очень мало, потому что в своем возрасте даже не задумывалась о ребенке. Был третий месяц, и под набухающей грудью рос округлый и плотный живот. Потом наступил четвертый. Здесь становилось холоднее. Твой живот продолжал активно расти, но ты еще могла прятать его под множеством теплых тканей, в которые он закутывал тебя, чтобы ты не мерзла: в этом холодном мире ты родишь его ребенка. Тебе казалось, он уже представляет тебя матерью, но ты все еще не могла понять, представляет ли он тебя женой. Хотя бы невестой; ты всё больше хотела думать, что однажды он заберет тебя и вы уйдете куда-то, где вам будет хорошо. Вы больше не будете одни, но вам будет тепло. Он говорил, что у него там остался дом. Он говорил, что хочет кормить тебя вкуснее. Он говорил, что роддом и мягкая кровать дома, что цветы в вазе рядом с люлькой — это счастье. Отображение простого, еще более безликого, обычного и холодного, чем здесь, счастья. У тебя было слабое здоровье, и иногда ты жалела, что решила ничего не решать. У вас все еще был теплый бункер, пища на костре или старой электроплите (которую он, кстати, не любил), но ты больше не могла ходить вместе с ним куда-то, куда надо далеко идти. Ты боялась, что его это начинает раздражать: теперь его раны приходилось латать уже дома, когда он приходил, выкладывал найденное и, рвано-рвано дыша, усаживался и первым делом целовал тебя в лоб, потом — запускал когтистые руки под ткань и трогал живот. Было начало четвертого месяца сотворения; солнце было маленькое, тусклое и унылое, у него были яркие, как угли, глаза, острые клыки и всё такое же красивое лицо. «Тебе надо есть за двоих»; «Вам надо покушать»; «Я по вам соскучился»; «Мои хорошие»; «Вы»; «Двое». Ты переставала быть единым целым, потому что в тебе рос маленький нежный ежонок, которого он так банально любил и так банально считал чем-то не менее важным, чем ты. Для чего-то он говорил это «Вы». Может, ему так было лучше. Тебе было лучше, потому что «Ты» еще существовало. В четвертом месяце Ты была красивой и у Тебя хорошо получалось готовить ужин. У него не хватало сил, и то, чем раньше он занимался, изматывало его окончательно. Ты радовалась, что можешь предоставить ему хоть что-то. Ты слишком давно не ходила с копьем, не носила на спине сумку с частью припасов, не подсовывала пластырь каждые полчаса и не доставала ничего из-под камня, который он держал. Ему было нужно, чтобы ты следила за домом, готовила еду и училась, помимо прочего, чинить санузел и дверные петли. Ты училась. На корточках сидеть было не очень удобно — живот рос. На середине четвертого месяца, когда живот подрос еще сильнее, он начал спать, уткнувшись в него носом. Одной ночью вы почувствовали шевеление одновременно: ты — где-то в нутре, он — под твоей тонкой кожей. — Сильви… боже, Сильви. Он скалился, улыбаясь, жмурил и прятал глаза. У него сбилось дыхание, и он то и дело пытался его восстановить — и, когда перестало получаться, положил руку и зарылся пальцами в длинную шерстку. — Сильви! — он почти проглотил последнюю гласную твоего имени, всхлипнул, пряча растроганный голос, и прижался к твоему животу горячим лбом. Он поцеловал. Ты не умела этому радоваться. — Сильви, твою же мать, я теперь не усну! Ты… ты рада, да? Он… Откуда-то ты уже понимала, что у тебя может родиться только девочка. Ты не умела радоваться даже тому, как хорошо начинала чувствовать такие мелочи — и не умела радоваться счастью парня, которого любила. Ты была голодная после того, как тебя стошнило, усталая после целого дня беготни и, Сущности, когда его разнесло на «малышебезопасность природы» (уже и не помнишь, где слышала это выражение; вроде бы, в каком-то мультике), ты начала постоянно ловить себя на неуместных мыслях. (Как малышу навредит то, что ты давишься слюной от мыслей о сексе? Он ходит вокруг тебя все еще… такой — растрепанный, подтянутый, с длинной хищной мордой; из-за этой беременности ты чувствуешь себя более нужной и… будто бы любимой в ответ, и это хорошо. Но тебе хочется секса так сильно, что ты кусаешь его за ушки и выжимаешь трусы.) Ты была ужасной будущей мамой, но хотя бы не говорила этого. Ты гладила его по голове. — Мне немного тяжко, но знаешь, я рада, что ты любишь меня… нас. Он улыбался. Урчал довольно, поджав к голове уши, жался к тебе то щекой, то лбом. — Я думаю, это будет девочка, — сказала ты, еще не зная, что не ошиблась — однако предчувствуя свою правоту. Ты была ужасной будущей мамой с совершенно неправильными для будущей мамы мыслями: ты не хотела избавиться от ребенка, но не знала, сможешь ли ты его любить — и сможешь ли сделать счастливым. Уже на четвертом месяце он был чудесным будущим отцом. Однажды он пропал на лишние несколько часов и вернулся поздно, к уже остывшему ужину и уже легшей спать тебе, потому что принес игрушки и книги. Сборники сказок, азбуку с картинками — на будущее, пока место, откуда он нес, не сгорело; он принес несколько маленьких мячиков, пищащих, если их сжать, и большого плюшевого медведя. Он был счастлив, когда ты с улыбкой перебирала игрушки. И он поцеловал тебя в нос, маленький и сухой, когда ты сказала: «Марго». Повторил: «Марго»; тихо засмеялся: «Маргоша, блошка-Маргошка». Ему понравилось имя для будущей дочки, которое предложила будущая мама — потому что последней он доверял так, что не подвергал сомнению ни ее предчувствия, ни ее решения. Ты делала его счастливым. Ты не смогла бы сделать действительно счастливым кого-то, кто хотел бы просто тебя использовать. Он никогда не говорил, что любит тебя, открыто, а то, что не оговаривалось, ты никогда не утверждала как истину. Ты боялась покачнуть зыбкий образ чего-то, что может быть правдой, но также может оказаться и твоей выдумкой — и потому никогда не говорила открыто тоже. До одного момента. Маргошка-блошка. У такой маленькой женщины, как ты, может родиться только очень маленький детеныш, и ему не понадобилось подводить к этим словам: для него ты была хорошо изучена и почти очевидна. — Блошка, — засмеялась ты. — Я тоже блошка? — Ты тоже блошка, — и подпихнул поближе плюшевого медведя. — Полюбила как-то блошка муху… большую такую, черную, — и спрятала за улыбкой пропущенный удар сердца. Но для него твоя любовь была хорошо изучена и почти очевидна — и он не мог допустить и мысли, что не испытывает того же в ответ. На муху он даже немного обиделся, в шутку, конечно: я не муха, а мух! Но, определенно, большой и черный. А дочка да, блошка. Будет. Когда четвертый месяц заканчивался, ты перестала беспокоиться о том, что ранее занимало все твои мысли. Ты думала о нем и его — вашем — ребенке. Кутала живот все теплее, теплее, чем руки, ноги и голову, спала только на спине, боясь перевернуться на живот, регулировала температуру еще работающего смесителя душа, чтобы не было слишком холодно или жарко. До появления на свет Марго оставалось полтора месяца. Только начался пятый — с того дня, как вы с ним вообще оказались здесь. Только начался четвертый с того дня, как вы переспали. Тебе не хотелось считать дни сотворения так символически и едва ли не с блокнотиком: ты делала это исключительно из-за того, что не хотела думать о предстоящем. Боялась ли ты боли, когда разрешила ему снять с тебя одежду? Ты боялась — он был нетерпелив, и тебе действительно стало больно, когда он вошел в тебя. «Блошка», миниатюрная девушка, которая не могла стать женщиной без крови, даже если он пытался; потом тебе стало хорошо, но это не главное. Главное — твое ожидание боли оправдалось. Оправдается и еще одно. В условном детстве тебе едва ли не постукивали по макушке, напоминая не трахаться с мальчиками, пока не хочется плачевных, очень болезненных последствий. И в целом: мальчики делают больно, чтобы подарить тепло, а потом становится очень больно рожать. И жить потом больно. Ты начинала любить Марго, но ты не хотела ее рожать. Это не просто больно. От этого можно еще и умереть; ты обнимала большого плюшевого медведя, плоховато ела — и только чтобы он не переживал за тебя и ребенка, окончательно отказалась от своего любимого кофе по непонятным тебе причинам… Живот рос. Умирать ты не хотела. — Детеныши маленькие… от родов чаще умирают люди, у морфов смерть во время родов редкость, — говорил тебе он, усаживал на коленки, гладил по голове и урчал, как огромный пушистый кот. — С тобой все будет хорошо. Поддерживать он не умел, но за руку вовремя взять мог. — С вами. Со временем ты приходила к выводу, что он мозгами такой же тупой подросток, как ты. Ты его любила. Все девушки ведь хотят, чтобы парень говорил с ними так, будто он киношный?.. Наверное, все, не считая тебя, но даже тебя, привередливую козу, это пусть и не заставляло писать кипятком, но и не раздражало. «Парни вообще поддерживать не умеют» — миф, и при том ты могла понять, почему поддерживать не умеет именно твой любимый. (Ему и так есть, о чем подумать, и от этого «о чем» зависит, как минимум, ваше выживание. Он и так делает очень, очень много. Слишком много даже — столько, сколько не сделал бы никто другой для тебя. И ты успокаиваешься от его слов только потому что знаешь: на то, как сильно он хочет, чтобы ты не боялась и не волновалась, у него не хватает слов.) Было много любви и мало слов. С каждой неделей постапокалиптическая зима становилась все холодней и безжизненней, а он становился все ласковей и теплей, будто его большое мягкое тело могло заменить тебе солнце — и оно могло. Он становился с тобой ласковей и теплей. Он хотел, чтобы Марго родилась. Больше этого он хотел только чтобы ты любила ее так же сильно, как он. Шел пятый месяц, близился чертов день, в бункере становилось холоднее. Ты кусала его за ушки и выжимала трусы, зная, что секс, которого ты хотела, все испортит. (Боже, а если ты умрешь — ты больше ни разу не побудешь с ним, да? Последнее, что ты испытаешь — боль.) Когда ты разливала чай по кружкам — себе и ему — ты расстегнула рубашку окончательно, чтобы было удобнее наклоняться. К тому же, набухшая грудь начинала все сильнее ныть в преддверии появления на свет детеныша, и ткани рубашки, давящие на нее, только ухудшали ситуацию. В тот момент ты думала только о чае, а не о том, что твой «малышебезопасник» все это время скрывал и сдерживал каждое свое желание во благо Марго; слишком очевидно, он не мог ни разу ничего не захотеть. Но ты думала о чае. Он не любит с сахаром, а ты с ним перебарщиваешь. Вообще, тогда не произошло ничего особенного, просто ты заметила бугорок на его штанах и вам расхотелось пить чай. Раз он уж так боится сделать все так, как положено… в общем, ты так захотела хотя бы сделать ему минет, что чуть не захлебнулась слюной. Он не отказался. Если бы не этот живот, ты могла бы помочь себе пальцами, даже не отрываясь от него. Больше, чем свои пальцы, ты хотела бы только его язык, но ты не была наглой и предлагать не стала. Сам додумался; додумался он, а стыд на тебе. Вероятно, твои поведение и взгляд слишком хорошо выдавали твои желания; ты не знала. Чай остыл, но пила ты его, даже не почистив зубы. Соленое с чаем сочеталось не очень. Ты для приличия облизала губы. Рефлексия по жизни и смерти все еще не оставляла тебя. Марго. Ты хотела родить Марго. И к концу пятого месяца ты почти успокоилась и почти приняла — достаточно, чтобы переключиться на мысли о том, как ты не соотносишься с образом матери. Не соотносилась с самого начала. Ты даже с идеей секса соотносилась не сразу. Ты Сильви. Вообще, Сильвер — даже имя не совсем женское. Сильвер в мешковатых штанах, потрепанной рубашке, пыльных старых сапогах; ты тощая, растрепанная, веснушчатая и в целом — как дворовый мальчишка. Он говорил тебе, что ты очень женственная; тем не менее, кто угодно женственная, когда раздвигает ноги и высоко, громко стонет. Или у него свои представления об этом. Даже если нет, до образа классической милой мамочки тебе даже с пузом на носу далековато. И ты даже не думала, почему тебя это хоть сколько-то расстраивало. Эти мысли все равно куда менее болезненные, чем мысли о том, что роды могут кончиться смертью. Или что будет очень больно. К концу пятого месяца, когда до появления на свет Марго оставалось около пары недель, ты стала еще более вялой и неповоротливой. Он понимал это — но только трогал твой живот; Марго шевелилась, и вы оба знали, что у нее уже есть маленькие-маленькие лапки, закрытые подслеповатые глаза и крохотные ушки, намертво прижатые к большой голове. (Он счастлив, когда она сучит лапками в твоей утробе. Ты же порой чувствуешь, что она умудряется там даже икать: ты сидишь у батареи и ешь кукурузные хлопья, запивая их разведенным в воде сухим молоком, а где-то там папа думает о своих блошках.) Шестой месяц шел. К четверти шестого месяца ты только привыкла вертеться перед мутными зеркалом, рассматривая и поглаживая округлый живот. Шарик с лапками… или как он там говорил? Булочка с начинкой в виде булочки поменьше. «Тебя там… ждут? Не считая дома», — спросила бы ты, когда еще делала вид, что не беременна. Там его ждут только дом и парочка друзей. Как он сказал. В этом доме он хотел бы видеть тебя и Марго: он все еще не подвергал сомнению ни то, что ты родишь девочку, ни то, что вы назовете ее Марго. И он все еще спал, ткнувшись носом в твой живот и накрыв его рукой. А еще он начал говорить, что все будет хорошо, и уже придумал, как организует постель, как будет греть воду и что будет делать, если у нее слишком сильно пойдет кровь… и на последний случай он «пока не знает, еще подумает». И ведь в самом деле думал. Здесь никто не смог бы помочь. Он мог придумать только надеяться и подкладывать тряпочки. «А если я умру?». Он молчал и нервно морщился. (Он похоронит тело.) «А если…». Ты мотала головой и трогала себя за виски. (Вы похороните ее.) Ни за что. Ты слишком хотела выжить. И Марго. Марго — можно даже без выжить. Марго шевелилась чуть меньше с каждым днем, и… Середина шестого месяца. Ты заедала нервы, а он не уходил из вашего импровизированного дома. Середина шестого месяца и еще три дня. Отошли воды. Начались схватки. Ты громко кричала, потому что это было так больно — ты свалилась бы на колени, если бы он не сцапал тебя; он приговаривал что-то тихим, мягким голосом, когда волок тебя в кучу одеял и простыней. Тебе было слишком больно и страшно, чтобы ты думала о чем-то, кроме этой боли. И ты слышала его, но не могла слушать. Сжимала в пальцах его руку. блошечкимоихорошиетерпивсебудетхорошобеднаямоякрасавицаумницатыжемоядевочкапотерпи Было дико. Ты не могла думать, как уродливо ты выглядишь; плевать — и на то, что он держит тебя за руку, в моменте было плевать. Тебя разрывало изнутри. Разрывало, пока ты не расслабилась без сил с чувством, что ты вся — сплошная рана. Ты даже слез своих не чувствовала. И даже его руку — ускользнувшую — только немного. Ты лежала, дышала ртом, выпустив язык, как псина; ты всхлипывала и совсем уже не понимала, что произошло. Даже не открывала глаз. — Всё хорошо. Ничего не было хорошо. Этого придурка даже кусать не хотелось за то, что он с ней сделал. На твою грудь приземлилось что-то маленькое и мокрое. Оно шевелилось, но ты не хотела никак на это реагировать. — Эй, смотри, что ты сделала. Ты бы не обратила внимания, если бы не… Это был тихий, дробленый, нежный-нежный писк. Мокрый комочек копошился на твоей груди и пищал. Ты вздернула уши и тут же хотела схватить это в лапы — но он остановил тебя. И тебе пришлось насилу открыть глаза. — Тш-ш-ш, — он устало прикрыл глаза. — Марго хочет кушать. Он поцеловал тебя в искусанные губы, когда детеныш вцепился крохотными зубками в твою грудь. Это было немного больно, может… или щекотно. Ты нервно засмеялась, когда малышка пискнула, приминая лапками материнскую шерсть, и ты бы, замученная и слюнявая, уже спихнула бы папашу подальше, если бы была чуть сильнее сейчас. Он погладил круглое тельце Марго пальцем. Твоим. Марго была очень теплой, еще мокрой и у нее быстро билось сердце. Марго легко уместилась бы в твоей ладони. Марго… Ты обессиленно обмякла, позволяя Марго кушать, смешно попискивая и причмокивая. (У Марго были розовые подслеповатые глазёнки, полосатая — белая, как и у всех ежат, с блеклым, в цвет глазок, узором — шерстка; у нее были короткие лапки, маленькие округлые ушки и едва заметный хвостик. Похожа на папу.) Ты отключилась. Ты еще не в полной мере осознавала, что действительно стала мамой для Марго. Ты не осознавала, даже когда пришла в себя вновь, и он принес тебе много воды, еду, сладкий чай: он был готов кормить тебя с ложечки, пока ты обнимала ладонью теплый обсохший комок. Тебя немного трясло, а маленькая Марго пряталась под твоими пальцами, активно шебуршилась и мяла твою грудь крошечными лапками. Иногда она пищала тихонько. Ты лежала будто по частям и впервые ела с рук; ты была очень липкой, даже если он уже обтер тебя после родов тряпочками, может, даже влажными — меж бедер было липко, между ног — все еще очень больно. Ты бы дышала, высунув язык, если бы он ни прикладывал к твоим губам кружку с водой и не заталкивал тебе в рот сладкую — тоже липкую — кашу. Ты любила молочную овсянку. От тебя очень плохо, наверное, пахло, потому что твоему мочевому пузырю роды совсем не понравились, но он тактично молчал обо всем — а ты чувствовала себя слишком тяжко и дико, чтобы стыдиться обоссанных простыней. Но Марго заставляла тебя немного улыбаться. — Ее уже искупал… — он улыбался очень-очень неловко, кивая на маленькую… да, родилась девочка — и до тебя дошло это явно не сразу. — Тебя тоже надо. Тебе тяжко, да? Ты набивала рот сладкой овсянкой и не знала, что ему отвечать. Боялась даже пошевелить лишний раз ногами… Марго прихватила тебя за палец не острыми еще совсем зубками. Блошка?.. — Сейчас, она уснет только. Марго была чудесной. И… больше — намного — похожей на отца, чем на тебя. (Кроха тупыми зубками искусала одну твою грудь. Вторая немного отекла, и молоко текло куда-то вбок и на простынь. Оно тоже было липким…) Ты всегда была маленькой и худой девушкой и ты, кажется, даже то, что в тебе еще оставалось, отдала маленькой Марго: Марго копошилась на тебе, и чем больше в тебе становилось осознанного, тем больше ты о ней замечала и понимала; в общем, Марго родилась толстенькой, потому что твой организм отдал ей всё. Если бы эта овсянка могла что-то решить. А Марго посасывала твой палец, пока ты ела. Ты не могла искренне беспокоиться о том, чтобы быть чистой, но где-то на периферии чувств липкость и грязь на теле тебя раздражали. Он… хотел, чтобы ты чувствовала себя лучше. Поэтому ждал, когда ты поешь, когда уснет детеныш… … дождавшись, он понес тебя мыться. Он поставил тарелку из-под каши куда-то в сторону, отошел, дабы настроить душ под твою любимую температуру, а затем вернулся — уже скинувший штаны, — дабы осторожно переложить малышку на подушку, а тебя — поднять на руки, почти с трудом отлепив от простыни. Он держал тебя перед собой, под спину и колени; бедра резко сдвинулись, и по телу прошлась волна острой, словно из-под ножа, боли. На миг тебе показалось тогда, что тебя разорвало окончательно. Впрочем, из тебя уже ничего не лилось. Он не любил воду, но зашел под ее струи вместе с тобой. Он сел на пол, обнял тебя, собрав в до забавного маленький комок, прижался горячим носом к твоему уху, — У тебя ушки дрожат, солнышко. погладил по плечам. Ты склонила голову набок, чтобы видеть, как вода уносит в сточную щель хлопья подсохшей крови, комья мутной, вязкой слизи и тяжелые запахи. Он достал мыло, от которого немного резко пахло яблоком; он пересадил тебя между своих колен и подставил ноги под твои. Он терпеливо намыливал твою шерстку и начал устало, но нежно-нежно шептать, когда пришло время промывать между лап. Там было страшно касаться. Там было хуже всего, и кому, как не ему, понимать это? Он мыл подушечками пальцев — бережно. Ты оставалась для него мамой-блошкой, бедной девочкой и красавицей-умницей, еще чуть-чуть и почувствовала бы себя домашней кошкой на приеме у ветеринара. Мыл он совсем не болезненно, и, тем не менее, приятного, не считая хоть какого-то чувства свежести, оказалось все равно мало. Мокрая, измученная, с отекшей-искусанной грудью, несмотря на время отключки все еще как порванная на части… ты хотела только спать. Ты хотела спать и сцедить молоко, которое не стала пить блошка. — Хочешь еще поесть? — спрашивал он уже позже, после затихания воды в душевой, когда обтирал тебя большим махровым полотенцем. Последнее ощущалось немного грубоватым, потому что явно завалялось. — Или… — Отдохнуть. Ты хотела отдохнуть… … молоко с груди капало. Грудь болела. Ты даже не попробовала, какое у тебя молоко — вдруг малышке невкусно? Впрочем, ты не расстроилась бы, даже окажись твое молоко на вкус горьким, ведь от своей тощей тушки ты не ожидала ничего. То, что лактация вообще есть, уже можно было счесть за достижение. — И как ты хотела бы отдохнуть? Лежать. — Спать с тобой и Марго. Ты хотела много тепла и сна: так боль пережить легче. Несмотря на то, как хорошо ты знала о свойстве боли проходить — и свойстве собственного организма свыкаться с ней, — тебе не хотелось, чтобы это продолжалось слишком долго. Он редко спрашивал о чем-то из твоего прошлого, боясь, верно, услышать честные ответы на больные вопросы, но почему-то решил поговорить об этом в день, когда отмывал тебя после родов. После того, как ты родила его дочь… как будто это лучший момент для переформирования всей вашей совместной жизни. Были вещи, о которых и ты не хотела бы заводить разговор. Ему не стоило знать, сколько людей и морфов ты убила просто для того, чтобы подстраховать себя, а тебе не стоило знать, кого он оставил в том мире — и к кому, кроме упомянутого дома и парочки друзей, он так хотел бы вернуться. Вы не спрашивали друг друга обычно. Потому что он не поверил бы в сказку, что ты бегаешь от обидчиков вместо того, чтобы убить. Ты — не поверила бы в сказку, что, когда вы вернетесь в его — ведь в твоем ловить совсем нечего — мир, к нему не прибежит парочка баб с претензией на то, что он приволок с собой какую-то замарашку с ребенком. В сказки бы верилось, если бы у тебя не было мертвых, пустых глаз, а у него — мудацкой такой, совершенно девиантной красоты; если повелась даже ты, причем достаточно, чтобы размножиться… — С какого возраста ты себя помнишь, Сильв? Он держал тебя на руках, закутанную в большое полотенце, и ты была для него все еще легкой, как пушинка. Во время беременности ты не пополнела, хотя читала, что обычно женщины набирают в весе… и ты ожидала от него других вопросов. — Где-то с двенадцати лет. Воспоминаний о детстве у тебя не было. — Почему ты спрашиваешь?.. Он хмурил брови и щурил и без того достаточно узкие глаза. Он бы не стал спрашивать, если бы… — Я помню только последний год своей жизни. Ну и то, кто я… примерно. Он пожал плечами словно по привычке — или словно просто перехватывая тебя поудобнее. Когда пришло время снова менять простыни, усадил тебя в обшарпанное и неприятное на ощупь, но все-таки мягкое кресло; ты закуталась посильнее в полотенце. После он передал тебе маленький пушистый комок, спящую Марго; она в папиных пальцах проснулась на пару секунд, но только чтобы пискнуть и уснуть снова при первом же соприкосновении с материнскими руками. Ты переложила ее к отекшей стороне груди, и она, сквозь сон почувствовав запах молока, вскоре присосалась к ней — немного лениво, но уже хоть что-то. Он ходил перед тобой и стелил постель. Прошлая пахла неприятно: в частности, из-за тебя. — А те, кто были рядом с тобой… они не помогали тебе восстановить память? Ты все еще предполагала, что у него много друзей, пусть и постаралась не акцентировать на этой идее. Тебе казалось все это естественным и перманентным, но он… усмехнулся в ответ как-то горько: — … кто-то был рядом со мной? — и бросил ком грязных наволочек на пол. — Ну, команда… небольшая. И еще один герой нашего мира, он, знаешь ли, просто рассказал мне, что я хорошенько головой ударился и что о моем прошлом мне лучше ничего не знать. Ты не могла знать, о ком он говорит. — Сильв, я не знаю, откуда ты берешь так много странных предположений обо мне… наверное, хочешь думать, что со мной интереснее, чем есть на самом деле. Ты его не перебиваешь. И, на самом деле, не знаешь, что чувствовать к его словам… это хорошо, что плохое, созданное твоим воображением, ложь — но тебе становится не по себе от мысли, что некто, настолько понравившийся тебе, больше ни в ком не вызывал такого отклика. — Но у меня нет друзей. Историй о первой любви тоже нет. У меня ничего нет, кроме тебя и Марго. Ты не хотела бы выглядеть так, будто примазываешься к нему, но то, что ты говоришь, не более чем правда: — Я пришла из мира, похожего на этот. У меня тоже там ничего не было… А лучше бы что-то было хоть у кого-то из вас. — … кроме смертей, конечно. Меня бы убили, если бы я не защищалась. И кажется, после этого ему стало достаточно знаний о тебе — пусть он смотрел теперь отстраненно и куда-то в другое место комнаты, его лицо и язык тела не выражали ничего, похожего на разочарование или злость. — Повезло Марго с родителями. Мы даже о себе ничего не знаем, а воспитывать ее как-то надо. Он пошел относить грязное белье. — Назад я ее затолкать в себя уже не могу, так что… придется как-то. Было бы очень удобно, если бы они могли обратить время вспять. От Марго уже поздно избавляться — и заикаться о том, что от живого и родного существа можно избавиться просто потому что оно не такое уж и удобное, как хотелось бы… Ты очень мерзкая и противная, но до такого ты еще не дошла. Марго немного кусалась, когда ты разговаривала вместо того, чтобы… может, ей надо поурчать? Ты почти не умела урчать. Ты пыталась. Придерживала маленький комочек тепла ладонью и пыталась сделать так, чтобы твоя гортань издавала этот нежный, трескучий звук; он получался таким тихим, но… крошечные пальцы дочки сжимались и разжимались на твоей шкурке удовлетворенно. Круглое тельце слегка вибрировать начало. — Кажется, кто-то в папочку, — хихикнула ты, когда он вернулся после смены простыней. А еще он наконец закутался в полотенце и сам, и больше не оставлял таких чудовищных мокрых лужиц на полу. — М? — Потрогай. Это не ежонок. Это маленький трактор — и когда на его спинку лег палец отца, этот трактор несколько недовольно замахал хвостиком, а урчание стало более низким и тихим. Рычит?.. — О, ты тоже так реагируешь, когда я тебе, — ты только глаза прикрыла и чуть вытянула спину, — руки на хвост кладу. Его это даже рассмешило — порой звуки, которые он издавал, говорили о нем даже больше, чем выражения живой мордочки и движения тела. Он… вообще всегда и во всем был читаемей и выразительней, чем ты. Или тебе так казалось. Ты с самого начала была совсем другой: почти не шевелила ни ушками, ни хвостом, держала постоянное выражение лица, говорила практически одним и тем же тоном, а в твоих глазах, как он говорил, не получалось отыскать ничего, кроме гипнотической пристальности. Быть может, его просто как живое тянуло к немного мертвому — ты не знала. Он, живой и горячий, с шумно бьющимся сердцем и клокочущим нутром, вновь осторожно — и все равно больно было — взял тебя на руки, чтобы перенести на чистые простыни и подушки. От его телодвижений Марго, которую ты придерживала ладонью, только немного повозилась. — Говори мне, если что-то захочешь, пожалуйста. Он уложил тебя, а затем лег рядом; обнял твой живот и уткнулся влажным носом в шею. Ему, как и тебе, хотелось спать. Некоторое время ты косилась на плюшевого медведя. Ты уже понимала, что с рождением дочки ваша жизнь поменяется. Был первый месяц после сотворения. Теперь ты могла считать время, которое вы ухаживаете за ребенком. Марго родилась пятнадцатого декабря. Интересно, сможешь ли ты встать на ноги к Рождеству, которое в этом мире никто, кроме вас, больше не сможет отметить? Ты еще не знала. — Спокойной ночи, Шэди. … и он очень любил, когда ты все-таки называла его по имени. Вы спали эту ночь спокойно: ни ты, ни дочка ничего не чудили. Она ела, когда ей было нужно, и потребовала сменить маленькую, как платочек — это и был платочек — пеленку только один раз за все время. Ты приходила в себя, и тебе становилось немного неловко, что он бегает вокруг тебя и Марго, в то время как ты только лежишь и просишь то одно, то другое. Если бы его не было с тобой, ты ведь могла бы перенести всё это сама. «Но у тебя есть я». У тебя был он и его едва ощутимое чувство вины за то, что ты пережила все это: наверное, своей заботой он компенсировал те несколько часов, которые ты находилась между бессознательным и страданиями. Ты не хотела этой компенсации. Вы ничего друг другу не продавали — вы просто друг друга любили. Тогда тебе стоило принять, что он выражает любовь к тебе. Ты принимала постепенно, как лекарство, которое вылечит, если постепенно повышать дозировку, но убьет, если выпить максимальную в первый день лечения. Сначала ты могла сама дойти куда-то в доме. Первое время — только в туалет, по стеночке. Затем еще и до кухни, чтобы есть за столом, сама… Он начал готовить больше мяса; у него не хватало времени, чтобы пойти и поохотиться на кого-нибудь, но он заблаговременно набрал достаточно сухих продуктов. И тушенки, конечно. Ты очень любила тушенку и была не в том состоянии, когда она могла бы тебе надоесть. Потом ты ходила уже без особых проблем — иногда боль в животе и межножье отдавала в ноги, но не так сильно, чтобы стопорить тебя. Ты больше не держалась за стенку. Ты сделала небольшой тканевый карман, похожий на сумку, с коротким, чтобы тот держался под грудью, ремешком, и носила Марго в нем. Прошло около четырех дней, прежде чем ты вновь вернулась к приготовлению еды и смогла отпускать его на добычу всякого. Было уже очень холодно. Ты проверяла, чтобы он тепло одевался; холодно все равно слишком сильно, чтобы шерсть с нежным белесым подшерстком спасала его от мороза. Единственным плюсом зимы стало то, что в яме, покрытой еловыми ветвями, получалось хранить крупные куски мяса. Целые туши, заботливо освежеванные им, легко замораживались, и ты могла выйти и отколоть топором часть, из которой получались хорошие бульоны. Вареное мясо ты позже добавляла в крупу. А еще, когда у вас были заготовки, он уходил далеко не каждый день. Только сейчас, в преддверии праздника, о котором вы молчали, но в котором — как попытка в очередной отстоять человечность — пропадал, чтобы заготовить всё необходимое. Вы решили не рубить никаких деревьев, но украсить дом хотелось. Шариками, может, не гирляндами — хотя почему нет, — но хотя бы разноцветной мишурой; можно везде развесить носки и разбросать конфеты-карамельки. И, конечно же, подготовить подарки, чтобы отдать их друг другу, когда цифры на часах-счетчике переключатся. От понимания, что вокруг только леса, степи и руины, становилось немного одиноко. И правда: кто еще отметит, если не они? (Пусть принесет тебе газировку: ты кормишь грудью и больше стакана шампанского пить не станешь. Даже если после всего пережитого тебе очень хочется как следует напиться. Может, он и неплохую идею подкинул: бутылочки у тебя есть, почему бы не сцедить молока для Марго туда? Потом погреешь и накормишь, а на следующий день можно будет как обычно. Может быть, но лучше ограничить себя какой-то идеей вместо того, чтобы действительно напиться. Марго нужна трезвая мама, которая будет держать ее на руках, как всегда, всю ночь. А еще Марго может не понравиться пить из бутылочки.) Было двадцать третье декабря. Вечер. Ты думала, что ты приготовишь. И что подаришь — тоже. Если на первое у тебя были идеи — всё-таки, не зря вы периодически намеренно готовили на костре, а не на электрической плите; а еще он очень любит жареное — то на второе полностью отсутствовали. С Марго ты не могла больше выбираться из дома, когда заблагорассудится, поэтому то, что ему подарить, надо было собирать из того что есть под рукой… а он хотя бы найти что-то может. Попадется что-то удачное — то и приволочит. Это была головная боль, с которой ты проходила целый день. Попутно с головной болью ты мариновала мясо, заготавливала ингредиенты для двух видов теста и проверяла сроки годности ингредиентов, которые собираешься использовать. Если бы ты хоть когда-то видела и пробовала свежие аналоги сушений и солений, которые вы с ним ели, ты бы умирала от их недостатка. Но ты даже свежих помидоров и бананов никогда не пробовала. И шоколада. Ты не ела шоколада… никогда. Только в порошке для приготовления какао. С сухим же, конечно, молоком — свежего не пила тоже. Вместе с тобой по дому ползала большая черная муха, которая явно что-то от тебя скрывала. Ну… да. Уже подготовил подарок, конечно же. Подготовил и ползает теперь, в свитер укутавшись и стащив твою любимую поллитровую кружку себе под кофе. — Переживаешь из-за чего-то? — спросил он, подойдя к тебе со спины. Ты кивнула. Он не любил, когда ты что-то недоговариваешь — ты и не стала. И даже опередила его просьбу рассказать признанием в своей проблеме: — Что ты хочешь, чтобы я тебе подарила? Не то чтобы ты не стеснялась спрашивать такое у любимого ёжика, просто… идей действительно не хватало. И больше твоей собственной глуповатости тебя удивила только его реакция: он не то что не замешался, а даже развеселился. В замешательстве оказалась скорее ты, мгновенно же забывшая, положила ты себе в чай сахар или еще нет. Он немного грубо — ну, он всегда такой — прихватил тебя за плечо, чтобы развернуть к себе. Посмотрел на Марго, возящуюся в нагрудком кармашке и покусывающую тебя за пушистый меховой воротник-манишку… — Кажется, ты уже кое-что мне подарила, — и оскалился в своей извечна клыкастой улыбке. Дочке он действительно радовался и это, наверное, было лучшим ответным подарком с его стороны; ничто не могло радовать тебя сильнее, чем осознание, что вы всё это прошли не зря. И вместе. — Тогда ты тоже уже сделал для меня подарок, — ты улыбнулась ему в ответ. Тебе хотелось обнимать его, и ты постаралась сделать это осторожно — так, чтобы не зажать Маргошу, пискнувшую от резкого движения матери. Он был очень теплым, в большом колючем свитере и с огромной кружкой кофе в руке. А еще он растрепал твои иглы; обычно он их не трогал или трогал только в определенных обстоятельствах, потому что они у тебя довольно тонкие и колючие… а сейчас треплет, и ты, и без того вечно растрепанная и пушистая, становишься окончательно похожа на белый помпон. То ли забавляет его это, то ли просто умиляет… — Опасный преступник: крайне сентиментальная мама-блошка, — смеется он. — И сержант муха, — не удерживаешься ты в ответ. … Вообще-то, мух, а не муха! — и с этим он, конечно же, горячо поспорил. Но осторожно: все-таки, у тебя на груди, в тканевом кармашке, все еще тихонько и нежно попискивала крошка Марго. Ты так и не поняла в тот момент, услышал ли он необязательность, почти нежелательность рожденственского подарка с его стороны, но после его слов тебе стало спокойнее. По крайней мере, он не обидится, если ты так и не сможешь что-то придумать. «… и, кстати, давай вместе готовить завтра?». Ты не отказалась. Ингредиенты были подготовлены и — необходимые — замаринованы, и оставалось только приступить наутро к приготовлению закусок. И атмосферы. Это было приятно. Вы встали ближе к обеду, хотя не то чтобы поздно легли спать накануне. Выпили кофе; ты поухаживала за Марго и искупала ее в тазике с теплой водой, пока он пошел разводить близ дома костер. Марго, кстати, покусала тебя за пальцы и чуть не нахлебалась воды: на воде она, как и любой другой малыш, держалась хорошо, но купаться ей не нравилось, и она пищала, кусалась и дрыгала коротенькими лапками. В полотенце пушилась, торопясь высохнуть. На маму обиделась, очевидно! Ну ничего. Мама с папой и ей подготовили что-то на вечер. Ты замочила в миске сушеные вишню и клубнику. Если не добавлять в компот сахара, но сварить его насыщенным, малышке должно понравиться… тут будет совсем немного, для нее. Пока ты подготавливала ягоды, Марго сидела в гнездышке из полотенца с по-прежнему недовольным видом… и ты, недолго подумав, подложила перед ней вымытую, но еще жесткую сушеную вишенку. Тогда ты и поняла, что Марго уже начала довольно хорошо видеть. Ягодка была сушеной и пахла не очень сильно, да и кроха на нее… именно посмотрела. Ясным таким взглядом, немного недовольным, но ясным. И, переваливаясь практически с бока на бок, доползла до нее. Стукнула лапкой, пискнула… — Это вишенка. Ее можно скушать, — кончиком пальца ты почесала Маргошу за ушком. Ушки уже оторвались от головы, и Марго и слышать стала лучше. Марго все еще обижалась на тебя, поэтому укусила сначала за палец, а потом… ну, видимо, она думала, что укусить сушеную вишенку — значит, показать маме, какая она редиска, что искупала! Ягода Марго, тем не менее, понравилась, так что пока ты заканчивала с компотом — ну, окончательно раскладывала ягоды замачиваться — свою маленькую игрушку-подарочек она упорно грызла. Вкусно, наверное, раз так прилепилась… забирать ты не стала. Тем более, крохе нужно обсохнуть, прежде чем она вернется в кармашек; а еще лучше, если она поползает, поиграет и немного устанет — тогда в кармашке она будет спать. … если честно, ты сама не заметила, как быстро Марго стала для тебя привычной и естественной. Тебя умиляли ее маленькие выходки. Саму себя жалеть хотелось уже не так сильно, как раньше. Тем временем он уже разжёг костер. — Смотри, сейчас угли пеплом подёрнутся и можно мясо готовить. Займёшься пока выпечкой, да? — Мне кажется, рановато мы с едой начали… всё остынет к ночи девяносто раз, — ты улыбнулась ему несколько неловко; он-то лучше знает, но вдруг ошибся? — Лучше разогреть в духовке, чем увлечься украшательствами и не успеть приготовить вообще, — он пожал плечами. Хвостом замахал. — А еще подъесть можно будет, чтоб не голодать до самого праздника, м? … местами он так гениально сочинял оправдания своим затупам, что попутно придумывал всем их результатам идеальные применения. Ты начинала сомневаться, что самая умная здесь все-таки ты, хотя кто здесь, казалось бы, лучше в планировке мебели и исправности санузла понимает… и кто, казалось бы, сначала лучше сориентировался по местности? В общем, глупая идея в итоге тебе понравилась. Так что ты мясо, замаринованное еще с вечера, торжественно всучила ему на пожарку, а сама, недолго думая, принялась за выпечку. Пирог с земляничным джемом и молочным заварным кремом — из сладкого. И круглые ржаные булочки к мясу… в общем, ты решила начать с булочек, потому что крем вчера ты сварить забыла. Впрочем, это не доставило тебе особых сложностей: Маргоша не отвлекалась от сгрызания вишенки, пока ты находилась в поле ее слуха и зрения. Сначала вы готовили разное, каждый своё: ты — всё, что связано с плитой, он — с костром. В чем-то он оказался действительно прав, ведь на приготовление всего ушло около двух или даже двух с половиной часов, и за это время Марго успела доесть ягодку и уснуть прямо в гнёздышке… ну а ты успела устать и в последний момент вспомнить, что собиралась сделать ей густой компот. Пока тот варился, а твой любимый ежик пил чай, приготовленный ему тобой, ты отыскала блюдце. Тебе попалось совсем маленькое, верно, от кофейной кружки; когда ты показала ему — он сразу же поймал ход твоих мыслей. — Самое оно для блошки! — и пальцами прикинул, какого размера блюдце и какого — сама блошка. Блюдечко было диаметром примерно с круглую пушистую жопку. Но поскольку она собирается не сидеть на нем, а кушать с него ягодки и пить компот — самое оно! Главное, чтобы с детской неловкости не опрокинула… В любом случае, даже это не могло бы испортить Рождества. Когда чай был допит, а плита окончательно выключена, ты вернула Марго в нагрудный кармашек, и вы принялись украшать дом. Он достал из комнаты, куда вы, в основном, складывали всякое, картонную коробку с собранными за ближайшие дни украшениями, и там не было ничего особенного: разноцветная мишура, парочка гирлянд в цветных лампочках и удлинитель для розетки, пластиковые шарики, покрытые густыми узорами из белых блесток, немного серпантина и, конечно же, исключительно праздничные красно-белые носки. От взгляда на эти вещи его алые глаза повлажнели, но ты сделала вид, что не заметила. Он уже отмечал Рождество — один раз он точно запомнил. У тебя это это Рождество было первым, и ты знала, как оно должно быть, только в теории. Поэтому, когда вы разобрали коробку и начали растаскивать всю эту красоту по дому, ты во многом повторяла за ним, чтобы все было правильно. Иногда вы отвлекались на горячий чай, потому что торопиться было некуда, или подолгу усаживались колупаться с какой-то мелочью, потому что Маргоша начинала пищать или принималась кушать… так что закончили вы часам к девяти вечера. Сами вы за это время, кстати, так и не отвлекались поесть, так что он был голодным, как волк; ты только посмеялась, когда он с хищным видом оторвал от праздничного мяса кусок и с утробным рычанием набил щеки. Охотник, хищник и просто милашка, что сказать? Вы, как и планировали, разогревали поочередно каждое из блюд — которых оказалось на удивление маловато по разнообразию, пусть и как раз на вас по объему — в духовке, и за это время ты решила — все равно, на всякий случай — сцедить в пластиковую бутылочку молока для Марго. Он сходил и принес, ты ее прокипятила, вымыла… сцедила и оставила в тепле: если распереживаешься, что бокал шампанского всё испортит, угомонишь свою паранойю и покормишь дочку по-другому… ладно, паранойя начала кусать тебя еще задолго до того, как ты решилась перестраховаться. Марго, судя по вишенке, оказалась не из тех детей, которых ничего не заставишь нового попробовать. Может, и бутылочка подойдет. (А сцеживать было неприятно. Впрочем, ты на удивление быстро к этому привыкла.) За приготовлениями время летело действительно быстро. Достаточно быстро, чтобы принялись усаживаться за стол — даже не окончательно уселись! — вы примерно за час до полуночи. Только всё расставили, только оставили огражденное гнездом из сухого теплого полотенца место для Марго на столе… вот, еще одно полотенце, чтобы можно было вытереть от мяса руки. Сесть надо так, чтобы кроха все время их видела и чтобы мама всегда могла снова взять ее на ручки. И вот, вот что забыли! Марго должно быть приятно и весело. Даже если она совсем маленькая глупышка. Даже если она не запомнит этот день и совсем-совсем ничего не понимает, ты… и он тоже — вы хотели бы видеть свою кроху счастливой. Где бы и у кого бы ни родилась Марго, отныне ее родители всегда — не только на праздники, но и на них в том числе — будут делать всё для ее комфорта и счастья. Поэтому, когда ты усадила ее в махровое гнездышко — она только-только проснулась — он отошел. Принес все-таки, зараза, заготовленные подарки! Ты смущенно зажмурилась и поджала длинные ушки к голове, когда он протянул тебе маленькую, низкую и длинную, коробочку. — Может, молочный весь и червивый уже, а горький хорошо сохранился. Я… надеюсь, тебе понравится. Шоколад? Ты постеснялась открывать свой подарок прямо при нем, поэтому только прижала цветастую упаковку с ленточкой к груди и лишь сильнее поджалась на месте. — … спасибо. Я… — Я люблю тебя, — он наклонился к тебе, и ты рефлекторно потянулась к нему в ответ, — блошка. Он притерся к тебе нос к носу. Зажмурился. — Вы мои маленькие блошки. Ты поцеловала его в щеку, и он запыхтел в ответ на грани с ворчанием: ладно, ради тебя, блошки такой слюнявой, он даже возражать не станет! Хотя это, конечно, предательство: он тебе шоколадку, а ты его слюнявишь! От этой мысли ты засмущалась еще сильнее. Внутри тебе было очень тепло. Внутри тебе было уже очень тепло, и в этот момент он положил в гнездышко Марго большой — и без сыпучих блёсток, конечно же — розовый шарик, блестящий, как стеклянная ваза. Вслед за шариком — вымытое тобой блюдечко с аккуратно уложенными на нем несколькими ягодками и ярким-ярким компотом… и после шарика последнее Маргошу уже не интересовало. Та, удивленно пискнув на собственное отражение в праздничном шаре, тут же подобралась к нему поближе и тронула тот лапкой. Тот покатился, и по-детские глупые глаза заблестели. Ты восхищалась происходящим не меньше, чем маленькая ежоночка, впервые увидевшая рождественский шарик и весело пищащая на свое отражение. — … а Марго… — Ей нравится, видишь? Тогда ты стянула с коробки с шоколадом ленточку — желтую, совсем не подходящую всему, что окружало дочку — и, связав из нее большой бант, уложила в гнёздышко и его. Ткань, из которого состояла лента, шуршала, и потому привлекала внимание малышки. Кажется, Марго будет, чем заняться, пока родители… ну, это их первый совместный праздник — ведь до дней рождения им обоим дела не было. Их дни рождения никому не нужны. Рождество было нужно всем, поэтому для них оно практически долг. И небольшое счастье заодно. Было двадцать-три-двадцать-пять. — Давай за шампанским сбегаю… Конечно же, вы всё никак не усаживались! Точнее, ты-то уже давно уселась: даже успела найти, куда отставить шоколадку и вспомнила, где стоит пластиковая бутылочка с молоком. Ему пришлось немного покопошиться и — ты слышала, — к тому же, открыть бутылку еще в кладовке, чтобы шумом не напугать ребенка. Только после этого он позволил себе сесть рядом с тобой и окончательно расслабиться. А еще налить шампанское в бокалы и поставить тебе, деловой такой мамаше, еще закрытую банку с миндально-абрикосовой газировкой. Вы принялись за две вещи: еда и ожидание полуночи. И если еда была вкусной и уходила очень быстро, то время никак не хотело наступать. Ты то и дело поглядывала на то, как увлеченно играет с ленточками и шариком дочка; еще ты поглядывала, как без лишних слов, пофыркивая и явно поторапливаясь, набивает живот твой Шэди. Немудрено было проголодаться. Ему, кстати, сладкий пирог тоже понравился — напрямую он нахваливать его не стал, но ты впервые видела, чтобы твой хищник, охотник (и просто милашка, конечно!) заедал хороший такой кусок дичи чем-то сладким. Сущности ему судьи. А ты ела неторопливо и почти задумчиво. Косилась на дочь, на него, на время, на пузырьки шампанского, на собственную тарелку, медленно пустеющую. От твоего взгляда не уходила ни одна минута на электронных часах, так похожих на счетчик. Тебе было тепло. Оставалось десять минут до полуночи, и ты прокручивала в голове все, что пережила за… примерно полгода здесь. Было красное солнце. Была страсть — и было много сомнений и боли; перед твоими глазами большое алое солнце блекнет и уменьшается, пока не наступает зима… всё меньше становилось солнце, живот рос, рос и пугал тебя, пока за один день не исчез с кровью и чистейшим страданием. Страдание породило то, что заслуживало любви просто фактом своего появления на свет. А ты не могла. Сразу — не могла. Ты думала и смотрела то на него — будто виновник, то на дочку — результат, то на стол, шампанское в бокале и время, что, повинуясь спирали из сомнений и мыслей, все торопливей бежало вперед. Ты хотела всё отпустить. Хотела… заново? Нельзя заново. Не бывает чистого листа, особенно когда берешь его и пишешь «Ну правда ведь чистый» большими буквами наискосок, и… хотела бы ты его очищать вообще? Хотела бы ты забывать пережитое или упорно игнорировать это — так же, как игнорировала первые дни сотворения всего нынешнего? Но отпустить ты хотела. Ты должна была — не ему, не дочери, а себе — все отпустить. И позволить себе понимать. Вслед за ним ты подняла свой бокал и прикрыла глаза. Стекло звонко стукнулось о стекло, и по пальцам скользнула короткая вибрация. — Я люблю тебя, Шэди. Спасибо, что ты со мной, и… с праздником. Сущности, тебе было нужно позволить себе понять так много вещей… Ты выпила шампанское залпом и протянула пару пальцев перепачканной в компоте, с разбухшей клубничной долькой в зубках Марго. Марго доверчиво уложила лапки на них. А Шэдоу доверчиво уткнулся теплым лбом в твою грудь. Доверчиво — подобрав к телу длинные темные иглы и обняв тебя обеими руками. — Я ведь тоже справился? Конечно. Ты не понимала, почему на твоих глазах проступают слезы. Свободной от лапок Марго рукой ты прижала его к себе. Кивнула. — Слушай, Сильви, а ты… уверена, что хочешь вернуться в другой мир?