Глава 23 - Baby teeth

Локоть у Симамото был крепкий, острый. Рану казалось, он задыхается, балансируя между болью в груди и нежным прикосновением к щеке — будто одно не могло существовать без другого. Сладкое мучение и отвратная идиллия. — Так вот что значит встречаться с парнем помладше, — посмеиваясь, пробормотала девушка и с почти материнским умилением заглянула в его широко раскрытый рот, — приходится обрабатывать ему молочные зубки. — Шамолчи, ты!.. — прошипел в ответ Хайтани, прикусывая губами ее пальцы. — Т-ш-ш! Не советую капризничать. Ранки еще свежие. И мучительно подтверждая свои слова, Сачи провела большим пальцем по распухшей десне, по образовавшейся между боковыми зубами щели. Объяснять природу ее возникновения парень не торопился. Смехотворная полуправда неожиданно переместила его на подушку, в заботливые руки полюбившейся девчонки. Возможно, фобия Симамото притупляла ее понимание ран, а может, ему просто посчастливилось застать ее в особо заботливом настроении — Хайтани за пару потерянных зубов получил внимания, как за полностью снесенную к хренам челюсть. Зубы, нервы, ужасы пережитого дня определенно стоили этого уютного вечера. Ран наслаждался влиянием Сачи на него. В последнее время она была его главной заначкой, самым верным соратником и все той же головой болью, которая на фоне прочего теперь казалась благодатью. Теперь только в ее доме он мог беззаботно дремать, когда выбивался из сил, закрываться под горячим душем, пока в глазах не потемнеет, чтобы затем охладиться на запотевшем кафеле. Симамото не говорила с ним о Пределе, не отчитывала за новые раны и не позволяла в позорные минуты слабости вспоминать, кто был зачинщиком его бед. Эта девушка видела его разбитым на разных стадиях разложения — а началось это задолго до взаимной искры, — и все равно каждый вечер самозабвенно рассказывала о сменах в баре, будто пытаясь заглушить посторонние мысли собой. — Если захочешь что-то сказать, лучше используй телефон. А Хайтани не было нужно ничего, чтобы общаться с ней. Их языком были объятия, спутанные волосы, поцелуи и много выкуренных подряд сигарет — и даже в таких прозаичных буднях хулиган ощущал такую близость с ней, какую боялся сопоставить с чувствами к брату. Просто с Риндо совершенно не ладилось в последнее время: недосказанность, молчаливые ужины, осуждение с одной стороны и осознание своей ошибки с другой медленно и пугающе выстраивали между ними стену. Но даже в таком подвешенном состоянии любовь к брату оставалась для Рана законом, к которому невозможно было найти прецедент. Сегодня говорить тоже не хотелось, и ноющая боль во рту не была тому причиной. Мешали нежные, пахнущие кремом ладони Сачи, тепло ее груди, соблазнительно качающейся перед глазами и едва прикрытой майкой, и какое-то странное дежавю. Ощущение, которое он испытывал перед тем, как войти в зал суда, как на угнанной машине отправиться к родителям, как встать на самом краю крыши и поднять ногу. Для тревоги места уже не находилось. Ее заменила звенящая обреченность, не терпящая и соседства. Пока внутри было восхитительно пусто, его сенсором, слухом, мыслями была Симамото. Парень с интересом проследил, как она разворачивает аптечный пакет и вытаскивает детский гель для зубок. Хайтани бы прополоскал рот сакэ, если бы смог пошевелиться. Держало его не столько тело Сачи, сколько уютная нега ее заботы. Хотелось уснуть и никогда больше не открывать глаза, чтобы только давящий под ребро локоть напоминал: он еще живой. Не откладывая неизбежное, девушка обильно выдавила на большой палец геля и осторожно просунула его в рот Рана. Болеть там было особо нечему — один зуб давно просился наружу, но вот второй… В слепящем свете стоматологической лампы хулигану показалось, что месте с длинным корнем вышла часть костной лунки. Лезть языком туда было страшно, а понимать, что отныне там всегда будет дыра, — совсем хреново. Весь день Хайтани думалось, что боль уже ушла, однако Симамото одним прикосновением развеяла этот самообман. Ее палец теперь казался колким инструментом, предназначенным только для пыток. Ран сдавленно простонал, не позволяя себе дергаться, корчиться и позориться перед своей девушкой. Но боль… была на 8/10. Все же стоматологи — ебейшие садисты. — Вот и все. Скоро воспаление уменьшится, — проворковала Сачи, после чего примирительно чмокнула его скулу. — Извини, если было неприятно. Я впервые делаю такое. Она отстранилась и с какой-то надеждой посмотрела хулигану в глаза, будто ища опровержения. Для нее такая форма близости тоже могла быть в новинку. Симамото ждала подчинения и ласки, а Хайтани был просто рад, что наконец-то ему можно не принимать решения. Эта короткая свобода ощущалась как око бури, — она не успокаивала, но ненадолго вырывала из жизни. Если бы у Сачи имелось намерение убить его, то она бы сделала это легче Фрица. Сегодня же она просто лежала рядом, теребя пальцами волосы парня, еще воздушные и мягкие после парикмахерской, а Ран жадно пил ее нежность губами. — Вы с братом вместе ходили краситься? Я видела его новую прическу на днях. Безобидное предположение ранило не слабее щипцов. Последние несколько дней он вообще не видел Риндо, не пересекался с ним в собственной квартире, где присутствие младшего ощущалось только в пустеющем холодильнике и мокрых полотенцах. Даже сам Ран заходил туда только ради (попытки) отдыха. Все остальные необходимости проще было выполнять с Сачи, лишь присутствие которой напоминало о ванне и пище. Братья так долго искали путь домой, чтобы сознательно избегать его. «Кто бы еще объяснил ему, что такое стиль? ~», — быстро напечатал в сообщениях хулиган, повернув экран к девушке. В собственную ложь безумно хотелось поверить. — Тебе о-о-очень идет, — улыбнулась Симамото и тут же зарылась носом в черно-блондинистое мелирование, прикрывая глаза и вдыхая сладкий запах уходовых средств. — Может быть, скоро что-то изменится. Говорят же, что все перемены в жизни начинаются с новой прически. Легенды о женской интуиции уже не на шутку пугали его, потому что Сачи зрела в корень. Непривычно короткие волосы елозили по шее, будто щупальца монстра, и Хайтани уже жалел, что не остриг их еще сильнее. Но на голове и без того получился ужас, который смогли исправить лишь в салоне. Раньше Ран боялся потерять длину, но теперь пришло время взрослеть, а новые страхи не шли в сравнение со вчерашними. А что будет завтра, даже знать не хотелось. «Догадливая~ Завтра важный день», — напечатал парень и уже протянул мобильник Сачи, как передумал и в последний момент захлопнул его перед чужим носом. Хрупкая безмятежность едва не пошла трещинами. Девушка зажмурилась от неожиданности, и именно тогда Ран резко припал к ее губам в болезненном поцелуе со вкусом геля, после чего исправил ошибки в сообщении: «Посмотрим:)». ___ «Уси» встретил их шумом и застоявшимся алкогольным запахом. Складывалось впечатление, что гулянка здесь не прекращается ни на минуту, а воздух не циркулирует. Примерное то же происходит в печи крематория, за исключением того, что оттуда изредка выметают мусор. Пожалуй, это было единственное место, какое Ран бы хотел посетить накануне зачистки: тройная порция «дарка» могла вывести человека из комы, а значит, с его проблемой справилась бы на раз-два. Только вот пить подобное в компании Фрица было как напечатанное приглашение в ад. — Бегом, — гортанно скомандовал немец, при этом толкая парня в шею так, что можно и носом клюнуть — отключиться или свалиться плашмя, зависит от угла. Живая гаррота нависала за его спиной, угрожая пересчитать все позвонки в очень плохом смысле. — Нежнее. Я тебе не жена, — потер холку Хайтани. К замашкам своего сумасшедшего напарника он привык, потому без труда удержался на ногах. Удивительное дело… Абсолютная пустота внутри выжигала даже страх перед этим человеком. Когда стоишь перед заряженным стволом, уже пофиг, когда именно он пальнет. — Это и есть твое «лекарство»? Напиться вусмерть? — Детский сад. — Карстен сплюнул на землю, закурил на ходу и махнул в сторону входа, приглашая за собой. — Сейчас увидишь, как это делают взрослые. «Взрослый» вошел в зал как к себе домой, распахнув обе двери и не забыв хлопнуть ими. Их появление не привлекло особого внимания, хотя в компании Фрица Ран успел привыкнуть к неприязненным, напуганным взглядам, без которых не обходилась ни одна общая вылазка. В «Уси» немца почти не знали — а если и да, то явно не имели с ним никаких дел. Как много упускала пьянь, не поднимая тост за свое везение, заключающееся просто в том, Эбель Карстен появляется здесь в нерабочее время. Хайтани с облегчением подумал, что свободное оно и у Симамото. Он бы не сдержался, если бы немец выдернул из ее рук поднос, на ходу схватил за локоть и потащил вглубь бара, как сейчас поступил с ее коллегой по несчастью. Мицуки заметила их на полпути, нахмурилась и напряженно вцепилась в свои напитки. Но все же манипуляциям Фрица она не сопротивлялась, молча семенила рядом, будто привыкла к таким выходкам. Отвратительное предчувствие преследовало Рана, пока он шел за ними в подсобку, однако прислушиваться к интуиции было поздно. Подсобное помещение, где они с Сачи много раз прятались, чтобы пропустить по сигаретке, «лайту» или поцелую, в этот раз показалось удушающе маленьким, грязным и вонючим. Раньше на такие мелочи удавалось закрыть глаза, но теперь обостренное внимание хваталось за любые детали. Карстен провел официантку к противоположной стене и шагнул назад, закрывая отход. Женщина, не сразу обратившая внимание на Рана, теперь заметила его и непроизвольно коснулась запястья. Там еще жила боль от недавнего перелома. — Разведи нам «тройку», — сразу перешел к делу Эбель. Говорил он с ней, на удивление, спокойно, без гонора. Привычный тон вернулся, лишь когда он вспомнил о существовании Хайтани: — И сделай в одном шприце, а то щенок еще подумает, что я пытаюсь его пришить таким паршивым способом. Мицуки недовольно вздохнула, явно не впервые слыша подобную прихоть, однако все же полезла в шкаф за своим чудо-сундучком. Это была одна из главных причин популярности «Уси» — по сарафанному радио быстро разбегалась информация об официантке, сведущей в перевязках и лекарствах. Небрежно забросив тяжелый сундучок на стол, она не глядя вытащила из него большой шприц. Ран не представлял, как эту штуку можно было использовать во благо. — Я не буду колоться, пока не поверю, что это безопасно. — хулиган обращался именно к немцу. — А тебе я не верю никогда. — Доверься той, с чьих рук пьешь то же самое, — пожал плечами Фриц. Женщина тяжело расстегнула свои принадлежности. Внутри оказался полный хаос блистеров, бинтов и металлических инструментов, однако она без особого труда, как фокусница, выудила оттуда три ампулы. — Это просто лекарства, — устало поясница Мицуки, впервые подав голос. Должно быть, к этому моменту она была уже много часов на ногах. Однако в ее движениях не было вялости или неточности: лихо натянув перчатки, женщина поочередно сломала стеклянные горлышки. — Здесь два обезболивающих плюс антигистамин для аллергиков. Если все это смешать, получится отличное успокоительное. Оно быстро расслабляет мышцы и помогает уснуть. Успокоительное… Вот в чем дело. Не адреналин, не другие стимуляторы, даже не спиртное. Разгадка оказалась настолько простой, что не верилось — будто ответ «0» в долгом уравнении. Ран никогда не решал их с особым рвением, но теперь был доволен ответом. Вот, значит, как «взрослые» убивают свои страхи. Сложно было представить, что уцелевшая часть психики Фрица держалась на трех ампулках. — Укол будет болючим, — с заметным удовольствия предупредил немец. Хайтани к этому моменту уже был готов ко всему, поэтому ни его предвкушающая ухмылка, ни тихие манипуляции с лекарствами за спиной не взбередили в нем ни-че-го. Равнодушие достигло апогея, он бы воткнул эту спасительную иглу в грудь. А тем временем Мицуки, слегка сдвинув ремень юноши вниз, сделала укол. Поначалу не чувствовалось ничего, но как только она принялась выдавливать препарат, вся правая часть поясницы взорвалась обжигающей болью, будто под кожу залили кислоту. Рану стоило больших усилий, чтобы не порадовать Карстена гримасой. — Теперь береги зад. — Я просто не пущу тебя за спину, — отчеканил в ответ парень, стараясь не звучать так, будто в этот момент переживает самую странную экзекуцию в своей жизни. Фриц никак не отреагировал, потому что подошел его черед. Мицуки действительно не стала менять шприц, немец придержал ее запястье, когда она попыталась протереть иглу, будто ему было принципиально разделить этот укол с ненавистным напарником. Официантка шагнула ему за спину и без церемоний ввела «тройку» в основание его шеи. На лице мужчины не отразилось никакого дискомфорта, и, только когда процедура была окончена, он прикрыл глаза и размял плечи. — У тебя около получаса, чтобы добраться до дома и не сгинуть в холодной канаве, — безразлично проинструктировал Карстен, с нарочитым вниманием наблюдая за дальнейшими действиями Мицуки. Должно быть, она ответила ему тем же, потому что немец развязнее расселся на своем краю стола и пояснил: — Я не против, чтобы в его уколе оказались пять кубиков крысиного яда, даже если глава отсечет всю руку за это. Однако не вижу смысла класть ее под нож, если завтра от этого засранца останется только тушка. В Акасаке будет шумно, но немноголюдно. В итоге. За спиной Хайтани послышался усталый вздох. Видеть выражение лица официантки он не мог, зато представлял, каково это — попадать в круг регулярного общения Фрица. Этот человек порол все, что у него на уме, и если там были пошлые, отвратительные, страшные мысли, делал это с еще большим удовольствием. Сейчас Ран не сомневался, это было сделано намерено. Карстен, как гончая псина, вынюхал его страхи и теперь скребся когтями, пытаясь добраться до слабого места. На хулигана эта провокация не произвела впечатления. Там, где вроде должна быть душа, теперь все оказалось сковано колким льдом. А это препарат даже не успел дать эффект. — Хочешь знать, что меня раздражает больше всего? — теперь Эбель обращался к нему напрямую, однако так же не требовал ответа. Его прозрачные, как у дохлой рыбы, светло-зеленые глаза бешено блеснули, а кулак с грохотом опустился на стол, с трудом выпуская этот бессильный гнев. Чем он был вызван: нулевой реакцией Рана, уколом или неправильным движением шестеренок в голове, — сказать не мог никто. Зато говорил немец: — То, что ты постоянно рядом, в зоне досягаемости кулака. Мозолишь глаза. Мицуки осторожно ретировалась еще на ударе кулака. Хайтани уже знал, что эта женщина держалась от подальше от чужих разборок, однако на таком расстоянии, чтобы можно было не отпустить проигравшего на тот свет. Фриц поднялся следом, однако в сторону двери не спешил, к везению официантки. Его любимой красной тряпкой был Ран. Тяжелая ладонь с искалеченным мизинцем вновь ударила по поверхности, теперь в опасной близости от колена юноши. — Тогда отпусти, — процедил юноша, глядя на него исподлобья. При всей ненависти, какую немец испытывал к нему, разлучиться им не давала именно его инициатива. В какой далекий угол Предела Хайтани ни пытался скрыться, в тени его уже поджидал обезумевший мститель. — И это тоже бесит, — тише, почти шипением, ответил Карстен. Его массивная фигура перекрывала пусть к бегству, опасно нависая и угрожая раздавить. Обычно этого было достаточно, чтобы Ран ощутил на спине мурашки, но в этот раз было иначе. Возможно, начало работать чудодейственное лекарство. А может, пофигизм достиг эндшпиля. Хулиган не хотел на него реагировать, но с течением минут делать это становилось сложнее. — Когда тебя нет рядом, я представляю твое лицо. Когда засыпаю, выпиваю, закусываю, думаю, что ты делаешь и жив ли еще. Все мои мысли заняты тем, как я ненавижу тебя, до тремора. Я мечтаю задушить тебя голыми руками, разобрать по костям, отварить твое мясо и скормить Рэкки. Возможно, тогда мой голод успокоится. Эбель был сумасшедшим именно в той степени, которая не позволяла сомневаться в его словах. Хайтани наблюдал эту одержимость уже долго. Слепое подчинение гончей хозяину оборвалось с его смертью, а новым центром ее мира стал убийца. Теперь Ран не понимал, кто из них двоих быстрее сойдет с ума: Фриц, помешанный на мести, или он сам, ожидающий вендетты. Укол определенно начинал действовать. Реакции притупились, ощущения ослабли, поэтому следующие действии Эбеля произошли как в замедленной съемке, и только удар затылком о стол показался реальным. В глазах потемнело, но, увы, ненадолго. Безумное лицо немца, перекошенное вспышкой ярости, закрывало собой лампочку, двоилось в глазах и явно представляло опасность. Ран рефлекторно перехватил руки мужчины, сжавшиеся на его горле. Эту пытку просто нужно было пережить. Он точно знал, что дотянет до утра и именно этим злит Фрица. Широкая четырехпалая ладонь обхватывала шею почти полностью, надавливая с такой силой, что трахею пронзила боль, а во рту стало горчить. — Но перед этим я хочу, чтобы ты понял, каково это — ненавидеть человека настолько, что только его смерть дает смысл твоему существованию. Эта привязанность крепче любви и дружбы, потому что не прервется, пока оба живы. — сейчас Хайтани казалось, что у него есть такой человек. Если бы подвернулась возможность, он бы избавился от Карстена, от его преследования, угроз, побоев. Затем настал бы черед Мияситы и его дочери, которая смерть отца не простила бы даже ему. В последнее время эти люди слишком много решали за него, что уже выводило из себя. Где одна гибель — там и кладбище. Стоило уничтожить весь Предел, их семьи, группировки соперников и любого, кто мог узнать об этом злодеянии. Так бы в Токио не осталось никого. Ран с болью протолкнул воздух в грудь и прикрыл слезящиеся глаза. Хватка ослабла ровно на один вдох. — Если ты думаешь, что это обоюдоострая связь, то посмотри на свое положение. Я тебя разорву, Хайтани. Уничтожу. Даже если не буду знать, куда деться без тебя. Последнюю синтагму он буквально выплюнул в лицо хулигана, оставив после себя перегар и вязкие брызги слюны. Дыхание вернулось резко, с режущей болью и сухим кашлем, от которого едва не скручивало в бараний рог. Немец наблюдал за результатом своих издевательств. Стоило юноше немного прийти в себя, как интерес испарился. — Доживи до завтра, — напомнил Эбель напоследок, прежде чем удалиться. — Я тебя… туда… первым отправлю, — кое-как прокричал Хайтани, не представляя, как бессильно и хрипло прозвучал голос. Его больше волновало, как избавиться от медного привкуса, как вдохнуть без рези в груди, почему дыхание выходит из горла судорожными толчками, похожими на нервный смех. Спина скользила по гладкой столешнице. На мгновение Рану показалось, что он отправляется в свободное падение, однако съехала только его голова: теперь перед глазами был залитый светом потолок, перевернутая дверь и просунувшаяся в нее Мицуки. Хайтани с минуту наблюдал, как она держится за косяк, будто боясь сорваться и помочь ему. Одного среднего пальца ей хватило, чтобы понять: в жалости этот юноша не нуждается. ¬¬ ___ Единственный страх, в котором Ран не стыдился признаться себе, — страх зубных врачей. А уж бывать у них ему приходилось часто, и главная шутка состояла в том, что практически всегда его лечил Миясита. Первый молочный зуб Хайтани удалил именно он, когда тому было восемь. В тот момент никто из них не представлял, что с каждым годом придется видеться все чаще: со ртом парня постоянно происходили неприятности, в голове тоже становилось неспокойно. И первым это заметил Даичи. Молочные зубы у Рана не выпадали. Они вылетали, крошились, теряясь в трещинах брусчатки и под ногами хулиганья. Миясита вытирал засохшую кровь с его подбородка, плотно перевязывал ссадины, безжалостно выковыривал еще не рассосавшиеся корни и подолгу рассказывал о своих делах в Пределе, уже зная о заинтересованности мальчишки. С тех пор прошло почти десять лет, однако рот так же оставался больным местом Хайтани, а рвать зубы самостоятельно все еще не хватало твердости руки. — Посмотрим, что у нас здесь. Открой рот широко, будто собираешься съесть кацудон одним присестом. — Миясита помог парню устроиться в кресле с обманчивой заботой, как будто не собирался пытать его через несколько минут. Ран цокнул, но все же выполнил требование, с сожалением понимая, что заговорить снова сможет нескоро. Холодный фиксатор скользнул по губам сбоку, намертво закрепляя челюсти. Даичи подкрутил винт и тем самым, по ощущениям, едва не порвал щеку. — Рад, что ты все еще доверяешь мне свое здоровье. Хайтани поморщился, когда толстые пальцы стоматолога ощупали его посиневшую десну. Зубы никогда не болят вовремя. С этим хулиган мучился несколько дней, оттягивая критический момент, пока щека не начала пухнуть. С начальником к тому моменту он не пересекался уже несколько недель, и нежелание прерывать это блаженство оказалось сильным обезболом. Теперь же Миясита буквально копался в его рту, сосредоточенно, даже с некоторым интересом рассматривая трещины и сколы. Когда его внимание возвратилось к источнику боли, стоматолог почти что засиял: — Персистентный молочный зуб! В этом месяце еще не видел их. — для самого Рана это стало еще большим открытием: он-то думал, их давно повыбивали. Тот факт, что его многострадальная челюсть сумела сохранить нечто настолько хлипкое, поражал, однако больший восторг все равно испытывал Миясита: — Такое бывает, когда коренной зуб сидит глубоко или поврежден. Похоже, твой начал расти только сейчас… однако и первый не спешит уступать. Ничего, мы ему поможем. Только подумай: столько лет сидел на месте и начал лезть сейчас, когда я захотел обсудить с тобой важное дело. Оно тоже касается взросления. Чувство страха отступило уже давно. Теперь все тело и мысли зудели от невыносимого дискомфорта. Отвратительно было все: боль в щеке, жесткое кресло, столь пристальное внимание ненавистного человека, а также заочно то, что он собирался сказать. Попутно Миясита принялся за любовное, почти филигранное раскладывание инструментов. Хайтани понимал, откуда эта привычка. — Скажи, ты ведь знаешь, как ушла из жизни мать Акико? И что именно она обнаружила ее тело? — сейчас можно было удалять зуб без анестезии. Ран ожидал чего угодно, но только не истории семьи Миясита. Конкретно эту он слышал. Ума не рассказала, а буквально проплакала на его груди, прижимаясь мокрым лицом к воротнику гакурана. Тогда он еще не понимал ее слез и несильно ими интересовался. Эмпатия Хайтани Рана, вопреки распространенному мнению, всегда была на месте, но просыпалась лишь в ответ на горести близких ему людей. Конечно, пару лет спустя ранг Акико в его глазах поднялся, но тогда, в первой юности, ее присутствие ощущалось как необходимый зуд, с которым должна затянуться царапина. Вопрос был определенно риторический, но парень был так удивлен, что бездумно кивнул. Тогда Даичи продолжил: — Она была женщиной красивой, умной, только нервной и склонной к паранойе. Чем больше мое детище приносило прибыли, тем сильнее супруга уверялась в том, что скоро в наш дом вломятся силовики или другие якудза. Власть ужасно пугала ее, а страх нередко загоняет под кожу лезвие. Обычно эта часть истории Рана не трогала, однако он знал, что будет дальше. Мерзкое предчувствие перемежалось с ебейшим желанием громко усмехнуться (даже если рот был не в состоянии): это был не первый раз, когда Миясита называл Предел «своим», больше не вспоминая имя умершего начальника и друга. И началось это относительно недавно. Хайтани едва сдерживался, чтобы не напомнить, благодаря кому группировка стала «его», но постепенно эта провокация перестала работать. К Безумному пределу у него было столько же теплых чувств, сколько к стоматологам. — Ума нашла мать, когда вернулась из школы, и просидела у ее тела до поздней ночи. У малышки был такой ступор, что я едва смог растолкать ее и вывести из ванной. Он не прекращался несколько дней, и я с ужасом ждал момента, когда Акико накроют осознание и скорбь. Но этого не произошло. Моя дочь была обыкновенным ребенком, но после того случая замкнулась в себе, стала усерднее учиться и попросила отвести ее в секцию борьбы. Больше я не видел ее с куклами или другими девочками. Уме хватило нескольких месяцев, чтобы повзрослеть. Оказывается, необязательно ждать много лет. Иногда нужен просто толчок. Рану было жаль Акико чисто по-человечески, однако в данный момент вся его возможная жалость была направлена только на себя: тяжелая рука Даичи вызывала желание откинуться уже на стадии укола. Хулиган никогда не задумывался над тем, что мог быть для этой девчонки единственным, кому она открыла свою боль, и теперь это словно накладывало обязательства. Наверное, Ума ждала от него большей привязанности и откровенности, наверное, цеплялась, как он теперь за Сачи, ища тепла в чужих руках, когда в родных плохая терморегуляция. Выстроенная им же стена истончалась с течением времени. — Я придумал, каким должен быть твой. Завтра в Акасаке отряд Фрица будет выполнять зачистку одного продовольственного цеха. Вокруг него идет отличный оборот, и, конечно, благодаря не сладостям и хлебу. Если ты действительно внимательно изучаешь документацию, какую я тебе даю, то должен помнить, какой процент идет с синтетики. Но в нашу главную копилку попадает какой-то жалкий мизер, что уже попахивает неладным. — Ран прослушал его с таким вниманием, что не уследил за инструментами на столе. Буквально схватив оттуда зуботехнические щипцы, Миясита наклонил голову парня и с силой надавил на нижнюю челюсть. Разорванная десна брызнула кровью, но Хайтани не успел свыкнуться с этой болью: послышался отвратительный хруст, с которым щипцы дернулись в сторону, по ощущению, вместе с головой. Это отняло всего полминуты, за которые юноша успел обломать пару ногтей и возненавидеть этого человека еще сильнее. Демонстрировать боль было запрещено его же гордостью. У зуба между тем оказался длинный, почти в сантиметр, корень. — Ой-ой… не туда наложил щипцы… Ну не сердись так! Все равно он сломанный, не сегодня-завтра начал бы гнить. Я поставлю новый. Хочешь, все плохие заменим? Тут работы видимо-невидимо. Хайтани показалось, что из него выдернули душу. Выброс адреналина бешено разогнал сердце, в котором теперь играла только ярость. У врачей не бывает случайностей — боль была поучительной. Отдышаться юноша смог лишь тогда, когда большая часть крови оказалась на салфетке. Миясита придерживал ее у подбородка пациента с отеческой заботой домашнего тирана. Характер Акико можно было понять: показывать перед такими людьми уязвимость равносильно белому флагу. — Они работают на две стороны. Узнать это было нетрудно, но вытрясти имена перекупщиков до сих пор проблематично. Сплошная головная боль. Этим займется Фриц, пока ты будешь контролировать то, с каким рвением его ребята равняют то место с землей. Выучи их лица и запомни, кто оказался старательнее, — позже доложишь. Задание несложное, поэтому, надеюсь, ты им не ограничишься. — второй зуб вышел легче, хотя кусок корня у него еще сохранился. Измученный еще первым заходом юноша в этот раз даже не пискнул, хотя и подозревал, что помог ему ступор, а не укол. — Серьезно, Ран. Время оставить молочные зубы и браться за важные дела, если хочешь стать якудзой. Нельзя всю жизнь рассчитывать на Предел, сейчас ему нужна твоя ответственность. Больше не получится стоять в стороне. Отношения с родителями у Хайтани не складывались никогда, поэтому скользящий, впервые замеченный упрек в свою сторону он ощутил так же остро, как боль минуту назад. Обычно парень опускал мнение этого человека ниже плинтуса, однако этот раз задел его за живое. Кто-то сказал вслух то, что не хотел он сам. Несмотря на то, что Предел сам по себе был страшнее дворовых пизделок, кровь на руках Рана еще оставалась в прежнем количестве: в этом угадывались и подозрительная забота начальника, и грезы Фрица о холодной мести. Обольщаться этому никогда не стоило. Хулигана оберегали как поросенка, которому вот-вот предстояло на скотобойню. Не вовремя зарезанные свиньи проседают в цене, и Хайтани уже не был рад, что набил ее. Гнев и подозрения Риндо были более чем оправданы — ему хуже давалась стратегия, чаще он действовал по наитию, напролом и всецело полагаясь на брата. Это был нехитрый секрет ранних успехов братьев, достигнутых почти играючи. А потом Ран захотел прыгнуть выше головы. Уязвленное самолюбие растворилось в необходимой сейчас боли. Действие укола ослабевало, приходило время возвращаться в реальность. И думать над вопросом: что поменялось в планах Мияситы, раз он решил отправить Хайтани экстерном на экзамен якудз? — Справишься с этим? — почти что проворковал Даичи, слегка похлопав парня по щеке. Как и у Хидео, его лицо уже было испещрено тонкими морщинами. Сейчас ни одна из них не двинулась, оставляя гримасу непроницаемости. Ран с силой оттолкнул его руку, однако мужчина почему-то рассмотрел это как положительный ответ. — Я знаю, ты не подведешь. Тщеславие не даст тебе струсить, даже если коленки будут дрожать. Даже это качество можно использовать во благо. Выпишу тебе пока что порошок для полоскания… Ран его не слушал. Стоило только стоматологу отойти к своему столу, как он поднялся и, не обращая ни на что внимания, вышел из кабинета. Игнорируя попадавшихся в коридоре людей, симпатичных ассистенток, готовых на коленки сесть, лишь бы навязать еще один визит, хулиган быстрым шагом добрался до туалета. Ощущение мерзости случившегося облепило его, как масляная пленка, пробравшись в самые поры. Хайтани скинул с плеч пиджак, рубашку, обтирая холодной водой кожу и вымывая изо рта кровь. Зеркало даже наполовину не отражало его самочувствие, туда хотелось вжаться всем телом и остыть. Парень только стукнул по умывальнику кулаком. Еще опухшая щека ныла, потемневшие тяжелые веки напоминали, сколько ночей он проворочался без сна, и даже косы, любимое украшение Рана, выглядели безжизненными, посеченными и уже порыжевшими… И как он не замечал этого долгие недели? Следующий кулак прилетел в больную щеку. Вместе с горькой, застоявшейся в десне кровью, вытекал и весь ужас, паразитирующий в его теле последние несколько месяцев. Нужно было еще и еще, пока реакция на боль не исчезнет, пока бояться не станет поздно. ___ Было нечто забавное в том, что в момент надрыва, сомнений и экзистенциального кошмара рядом с Раном оказался именно Карстен. Скрыться от этого сталкера не получалось даже в собственных мыслях. — Не помнишь, куда я зажигалку сунул, пока шел? — обычно внимание Фрица ощущалось спиной, плечами, ледяными мурашками на них, однако сегодня был день чудес: он появился в поле зрения раньше, чем подсказала паранойя. Хайтани раскачивался на качели в узком овале света, будто под прицелом. Охотник прятался на расстоянии одного рывка. — «Крикет». Воздух тут слишком чистый, дышать нечем. Окно Симамото еще не погасло. Парню льстила мысль, что она может наблюдать за ним, вспоминать недавние поцелуи и желать скорейшего повторения — желательно, через пару стуков в дверь. Рану бы тоже хотелось вернуться в ее объятия, наслаждаться заботой, как больной ребенок, а главное, скрыться от назойливого наблюдения. С тихим скрипом цепей перекладина полетела вперед, когда хулиган с силой оттолкнулся от земли. Поднявшись в воздух и на миг отпустив руки, он запрокинул голову. Амплитуда сломалась, каркас качели дернулся, будто держался на честном слове. Немец чинно приблизился, ничуть не смущенный разоблачением. — Мне не нравится, что ты куришь. Каждая сигарета сокращает твою жизнь, — пробормотал мужчина, нехотя вытаскивая из потайного кармана зажигалку. — Ощущение, как будто у меня что-то отбирают. Ран ему позавидовал. Сам-то давно не ощущал жизнь своей, и потеря драгоценного ее времени принималась уже с усталостью. Иногда ему казалось, будто сердце уже замерло, а органы, мышцы и мозг продолжали работать на автомате. Хулиган был готов пожертвовать ее частью, чтобы другая половина вышла счастливой. Теперь он не был уверен, что доживет до этой поры, поэтому положил в рот сигарету с жадным удовольствием, будто действительно задыхался без целительного табака. Фриц поджог ее, прежде чем забросить зажигалку в чужой карман. Его рука у груди ощущалась опасно, будто могла выдернуть сердце одним махом. Все еще свешивающийся с качели Ран видел мужчину вверх ногами, отчего лицо немца казалось еще более возрастным и злобным. Это был первый раз, когда хулиган смотрел на него под другим углом. Даже у этого сумасшедшего убийцы был переломный момент, когда на руки впервые брызнула кровь и обожгла их. Сейчас уже Карстена не мучила совесть, он крепко храпел по ночам, не видел своих жертв в кошмарах. И Хайтани не сомневался, что даже вопрос собственной смерти того не канал. Фриц был бездушной машиной, посредником между рукой заказчика и горлом неугодного, выключающейся тут же, как только цель достигнута. Только тогда появлялся Фриц-человек, не помнящий, что значит быть наемником. — Доживи до завтра, — настойчиво порекомендовал мужчина, прожигая его таким взглядом, словно был готов сделать что угодно, лишь бы этого не случилось. — Ты должен увидеть ее. — Кого — ее? — Геенну огненную. Для тебя там заготовлена раскаленная дыба. Многие в Безумном пределе считали, что Эбель — пустой человек без чувств, без желаний. Хайтани на свою голову стал одним из немногих, кто знал про его другую ипостась: Фриц взаимно ненавидел его всей гнилостной массой, что у него осталась от сердца. Обоюдоострая связь не только подстегивала обоих к борьбе, но, к злорадству Рана, двоих же и мучила. Натянутая между ними нить звенела от напряжения. — А где ты будешь меня ждать? — заискивающе усмехнулся юноша, выпрямляясь и чувствуя боль в спине. Мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где верх и низ. Пепел посыпался прямо на одежду, где окончательно потух. — В пасти Люцифера. Там буду мучить тебя, пока вечность не закончится. — На свадьбах говорят то же самое, — не растерялся Ран и, пока мужчина бормотал ругательства на своем языке, хорошенько оттолкнулся от земли. Лицо и виски тут же обдало холодным воздухом, непривычно короткие волосы взметнулись. Собственное сознание вдруг показалось парню податливым, как пластилин: напряжение оставалось где-то в траве, среди камней под ногами, а катание приносило детский, почти безумный восторг. Вниз — бесчувственная пустота, вверх — серотониновая кома. Мир менялся со скоростью маятника. — Почему ты так хочешь провести со мной бессмертие? Я дам тебе фору. Чтобы не провалиться в ад, начни делать розовые добрые дела — для начала, съебись из моей жизни. — Я буду делать то, что у меня получается лучше всего. Праведники давно вымерли. — вкрадчивый, грозный голос немца заглушал шум в ушах. Хайтани видел его периферическим зрением, как тот, прислонившись к перекладине, поигрывает неизменным распятием. Для убийцы этот человек был удивительно религиозен. — Гореть всем в общем костре, и даже знать не будешь, за что попал. Заповеди ограничивают даже киндеров в ползунках. Фриц говорил серьезно, менторским тоном, тогда как для Рана это все казалось сущей ерундой. За смертью ничего не будет видно — ни награды, ни наказания, и это забвение хуже любых мук. Хайтани хотел впитать жизнь целиком, загореться и тлеть ярко, оставляя на память искры. Но сейчас желания, стремления рассыпались под гнетом тяжелого ожидания. Где-то в мире тревожным тиканьем начали отсчет часы. Хищник повел носом по ветру, наблюдая за расслабившейся жертвой. — Тебя так веселит предчувствие смерти? — скептично спросил Эбель. — Даже для меня это дикость. — Нет, — бойко ответил парень, впервые формулируя в голове первопричину своей головой боли. Признание это было постыдным, неприятным и оттого заставляло чувствовать себя победителем. Самый достойный отпор Фрицу — подтвердить его правоту. — Просто я до усрачки боюсь сдохнуть. Карстен выдал нечто среднее между фырканьем и усмешкой. Ран не видел его лица, но и так понял, что снаряд попал в цель. Дальше его было не заткнуть: — Волосы посеклись настолько, что пришлось отрезать. В ремнях наделал дырок, но теперь нужны новые. По утрам тошнит, а потом весь день болит желудок. Даже мелкие царапины едва затягиваются. Без сигареты не могу прожить и получаса. Из-за тревоги дрожат пальцы, кружится голова и немеют губы. — список недугов можно было продолжать долго, но эти были самыми поверхностными. Хайтани рассказывал о них нараспев, как детскую считалку, прижавшись больной щекой к холодной толстой цепи. Ладонь немца перехватила ее чуть ниже, едва не задев подбородок. Качели дернулись, начали замедляться ломаной дугой, пока не стали совсем. Юноша ехидно улыбнулся, исподлобья заглядывая в лицо своего мучителя: — И к этому пиздецу в моей жизни ты не имеешь отношения. Ты не пугаешь меня, потому что твои угрозы на фоне остального — полная хуйня. Собачка лает — да не кусает, смекаешь? Неужели тайна всегда была только в этом? Ран не боялся этого сумасшедшего человека, в распоряжении которого были головорезы, пыточные и псина, для которой человеческое мясо не в новинку. Это всегда был банальный страх смерти, первобытный и неосознаваемый. А умереть, как оказалось, легко — может, завтра, без помощи чертового Фрица. Кристальная ясность не приносила облегчения. — Нашелся уникальный. Как будто другие не боятся, — после долгого, вдумчивого молчания заговорил Карстен. При этом его пальцы стиснули цепь так, словно могли ее согнуть. Он вообще не был похож на человека, готового к диалогу: Хайтани пришлось наблюдать его в разных стадиях гнева, и сейчас, пожалуй, его терпение перетекало в оранжевую зону. И все же он каким-то чудом (скорее всего нашептанным на ухо Мияситой) держался. — Какое счастье, что только ты ведешь себя как ебаное ссыкло, иначе у меня бы уши завяли от скулежа. Я нянчиться завтра не стану. Хочешь — гадь прямо в штаны, хочешь — удолбайся. Босс тебя в любом случае по головке погладит. — А тебя задушит поводком, если я не вернусь. Угадал? Парень наивно улыбнулся, уже точно зная, что будет дальше. Страшное колесо Сансары ускорялось, предрекая перемены, и Фрицу они определенно не нравились. До завтрашнего дня у Рана иммунитет. Легкая протекция начальника, запрещающая калечить и ставить его жизнь под опасность, теперь превратилась для немца в настоящее ярмо. Просьба держать себя в руках деградировала до приказа беречь. — Поехали, schneller. — рявкнул Карстер и железной рукой дернул хулигана за шиворот, без труда сдергивая с качели. Хайтани видел, как опасно сжимался его кулак, и был рад, что не повстречался с ним лицом. При таком риске — это уже победа. Крепкие мужские пальцы сжимали край плаща и волосы на затылке недолго. Ран был готов уже ко всему, даже сесть в проклятый тонированный «фольксваген». Дверь за ним захлопнулась так сильно, будто должна была отхватить пару его пальцев. — Встретимся с общей знакомой. Перед завтрашним мне нужно лекарство, оно помогает настроиться и успокоиться. — Успокоиться, — передразнил хулиган, устраиваясь на заднем сидении. Этот автомобиль он знал хорошо, однако уютнее оттого себя не ощущал. Ему всегда казалось, будто Фриц готов завернуть под колеса грузовика и ценой жизни отправить Рана к праотцам. — Если тебе что и нужно, так это «дарк», сразу три стакана. Только он наоборот стимулирует агрессию и энергию, без них мне даже скучно с тобой общаться. Мужчина повернул ключ зажигания. Мотор приятно зарычал, пуская вибрацию по салону. — Я говорю о лекарстве, а не детских игрушках. Оно действительно помогает от страха, — Карстен обернулся и одним ртом усмехнулся. Это была жуткая картина, оттененная синей подсветкой. — Просто я тоже боюсь умирать. ___ Следующая поездка с Фрицем оказалась ещё хуже. Мало того, что этот психопат сидел рядом, как тюремщик подле заключенного, и сверлил тем же взглядом, с которым вчера цеплялся Рану за горло, так ещё и мчать пришлось прилично дольше. За тонированным окном проносился город с тяжёлым свинцовым небом и чёрными постройками — таким мир стал с тех пор, как парень занял свое место в минивэне. Золотистое утро больше был не для него. Изнуренное ужасной ночью тело ныло, ломота простреливала спину при каждом повороте автомобиля или даже вдохе. Хайтани чувствовал себя полутрупом — и его подсознание уже было готово к тому, что это лишь начало. Претендентов на расправу вокруг было немало: около десяти признанных Фрицем головорезов, какая-то часть из которых определённо придерживалась тех же взглядов. Или это просто пытка паранойей? Ран украдкой рассматривал членов отряда, пытаясь запомнить лица. Это было провальной идеей. Куда легче в глаза бросались другие приметы — шрамы, ожоги, сгнившие зубы, кривые носы, лысые, пораженные дерматитом головы и далее по списку производственных травм. В отряд Карстена определённо не брали нормальных, иначе хулиган не понимал их изощренного суицида. Лишь на некоторых были бронежилеты. По словам Мияситы, их носили только те, кому нужно вернуться домой. Рану Фриц его не дал только из принципа. Впрочем, сам не надел тоже. В темном душном салоне мужчины переговаривались, обсуждая что-то далёкое от задания, менялись шутками и заботливо проверяли табельные автоматы. Свой глок на поясе Хайтани ощущал даже сидя. Оружие теперь казалось не только тяжёлым, но и радиоактивным, и ноющая бок тому абсурдное подтверждение. В закопченном пространстве хотелось лишь двух вещей: просто попить и выскочить на полном ходу. Парень, громче, чем хотел, раскрутил пластиковую бутыль и жадно сделал несколько глотков. Эбель застонал, будто этот звук ударил его по голове. Соблазн повторить едва не заглушил в Ране здравый смысл. Синяки на шее горели, будто сухие рубцеватые пальцы еще сдавливали ее. Глубокий вдох теперь казался непозволительной роскошью. Парень непроизвольно терся о воротник, накрывал следы своими руками, возвращая контроль над собственным телом. Никому не позволено его трогать! Вряд ли до полудня оно останется целым. По ощущениям, кости, мышцы начали рассыпаться еще в дороге, пока минивэн подпрыгивал на выбоинах промзоны. Длинное здание завода угрожающе нависало над ними, будто собиралось привалить бетонными балками. Хайтани уже ощущал себя погребенным под их тяжестью. Сегодня страх чувствовался так. Когда автомобиль остановился, все только обострилось, прошлось по внутренностям разрядом. Свежий воздух из распахнувшейся двери показался блажью, к которой Ран тут же потянулся. — Глаза мои чтобы больше этого не видели, — прошипел Карстен, сходу выбивая из его рук раскрытую бутылку. Хайтани с нарастающим напряжением наблюдал, как по асфальту растекается то немногое, что его успокаивало. Горло першило нещадно, ненависть к Фрицу росла прямо пропорционально, а приправляло все леденящее ощущение неизвестности. — Обмочишь штаны, придурок. Давай уже, эти псы не выползут, пока им не прикажешь. Даст Бог, ты знаешь, что делать, потому что я повторять не собираюсь. Ран фыркнул, не повернувшись. Даже на фоне грядущего ужаса Эбель вызывал у него особое отвращение, теперь даже не нуждающееся в подпитке. Оно уже пошло через верх. Перед ними простирался длинный склад с железными воротами, которые придется пилить болгаркой. Здесь не было слышно ни шума Токио, ни гула производственных станков — вот уж точно жизнь разделилась на «до» и «после». Пройдут минуты, прежде чем отряд окажется внутри, минует склад и завалится в основной цех. Головорезы в машине переглядывались, предвкушая свежую кровь, Карстен, скрестив на груди руки, нетерпеливо постукивал пальцем по предплечью. Отставать от них было поздно. Не позволив себе подумать о тех, кого оставил за спиной, Хайтани машинально поднял указательный и средний пальцы вверх и резко махнул ими в сторону входа. Зачистка началась.