Глава 1. По душам

Молнии разрезали небо на части, полосовали, выкраивали причудливые фигуры. Ветхие стены деревянной мастерской пошатывались, а крыша протекала в трех местах. Было холодно, сыро и громко. Ксавьер крутил в руках зеленоватую бутылку, кажется, уже пятую за вечер. Пить в одиночестве во время бури было грустно, но безумно романтично. Он улыбался краешками глаз и смотрел на сверкающее небо в зазоре между крышей и шатающейся дверью. Темное пиво вот-вот пойдет в обратный путь, но пока этот момент не наступил, он делал глоток за глотком, наблюдая, как расплываются в глазах собственные картины. На половине из них — монстр, комично выпучивающий глаза. На второй половине — девушка его мечты (или кошмаров). Черные глаза, черные волосы и душа черная-черная, если она там есть. Но Ксавьер был уверен, что есть, пусть где-то очень далеко, но точно есть. Иначе она не закрыла бы его от стрелы, иначе не приняла бы подарок в виде телефона перед каникулами, иначе не отвечала бы на его сообщения, пусть и редко. Он знал — что-то есть в этом сердце размером с микрон, что-то отзывчивое и эмпатичное. Иначе она не любила бы своего брата, иначе не помогала бы Энид, иначе при взгляде на него у нее не проступали бы скулы в секунды слабости. Да, маску она держала уверенно, отточив равнодушно-надменное выражение лица до мастерства. Но он видел — иногда дрожали уголки глаз, иногда улыбка вот-вот начинала зарождаться, но ее убивали на корню, иногда ямочки на щеках проступали, пока их не загоняли глубоко-глубоко. Гром стал оглушительным, заставив дрожать барабанные перепонки, и дверь вдруг распахнулась. При свете молнии он увидел знакомый силуэт — небольшой рост, платье в пол. Стоит, не шелохнувшись, словно мертвая, и будто выжидает хищным зверем, когда жертва ослабнет. Или всего лишь ждет приглашения? — И что ты там стоишь, Уэнсдей Аддамс? — склонил голову набок, прищурился. Ее образ расплывался перед глазами. — Увидела свет и пришла посмотреть. Что ты здесь делаешь? — она шагнула, наконец, внутрь и прикрыла за собой дверь. — Пью, — коротко и ясно. — Почему ты в такую погоду не в своей комнате? — А ты что, заделался в смотрители? — она обхватила руками черные косы, выжала их и оставила после себя лужу. С платья стекали струи дождевой воды. — Я о тебе беспокоюсь. Не хочу, чтобы ты заболела. Иначе мне придется сидеть с тобой в больничном крыле, а я планировал написать еще несколько картин в этом месяце. Уэнсдей вопросительно взглянула на почти лежащего на полу художника, окруженного несколькими пустыми бутылками. Она хотела спросить, но очевидный ответ сам зародился в подсознании — заботится, ведь ему не все равно. Так же, как и ей было не все равно, когда она бросилась под стрелу, чтобы закрыть его. Лишь бы спасти. — Как твоя рана? — он кивнул на плечо, словно прочитав ее мысли. — Все давно зажило. У меня хороший иммунитет. Родители оставляли меня спать на улице до пяти лет, чтобы закалить. — Даже зимой? — Особенно зимой. Молчание, разрезаемое громом, повисло в воздухе. — Почему ты пьешь? — голос непривычно неуверенный и тихий, Ксавьер ее еле услышал. — Потому что завтра выходной. — Но ты ведь пьешь не каждую неделю. — А ты за мной следишь? — Присматриваю. Новая порция молчания. Новая порция грома. Новая порция нарастающего волнения где-то за пятым ребром слева. — Хочешь? — он поднял в воздух бутылку и протянул ее девушке, но та отрицательно замотала головой. — Тебе, кажется, нужнее. И я не пью слабый алкоголь. — Да ты бунтарка. Виски, текила, водка? — Все и сразу. Водкой меня поили еще из бутылочки. Смешивали с сырым яйцом и перцем. — Неплохой рецепт, запомню, — он усмехнулся, понимая, что его, кажется, уже нечем удивить, ведь любая дикость из уст Уэнсдей звучит как само собой разумеющееся. — Я бы хотел познакомиться с твоей семьей. Помню, что в детстве они показались мне классными. — Так себе удовольствие. Родители от любви с ума сходят, готовы друг на друга наброситься даже при незнакомцах. — Это же здорово. Тебе стоит радоваться, что твои родители любят друг друга спустя столько лет. У меня никогда не было полноценной семьи. Даже завидую тебе. — Это всего лишь одна из двух крайностей. — Или ты просто не ценишь, что имеешь. На этот раз молчание было давящим. Буря закончилась, и оставшиеся на крыше капли по очереди сползали с потолка. Уэнсдей стояла в метре от Ксавьера, буравя его изучающим взглядом исследователя, который вот-вот откроет новый вид. Волосы, что местами были еще мокрыми, ниспадали на плечи и намочили синюю футболку. Бутылки беспорядочно валялись вокруг. Сам юноша опирался о стену мастерской, бесформенным мешком развалившись на слишком большой для его худощавого тела джинсовке. — Я ценила это, а потом устала. Может, они вовсе друг друга не любят, а ими всего лишь управляет животная страсть. — А я уверен, что любят, - очередной глоток, который дался с особым трудом. — Ты много лет их не видел. Откуда такая уверенность? — На любовь не обязательно смотреть, чтобы знать, что это любовь. В конце концов, ты точно плод любви, а не животной страсти. — Почему ты так думаешь? - склонила голову набок, словно под другим углом его слова станут понятнее. — Потому что такую красоту можно сотворить только с помощью любви, — он затих, увидев, как поменялась в лице собеседница. Пусть она и скупа на эмоции — взлетевшие кверху брови и проступившие скулы говорили за себя. — Черт, прости. Звучит жутко. Кажется, я очень пьян. А Уэнсдей стояла в метре от него, окруженная десятком картин со своим изображением, и в ее голову как назло не приходило ни одной колкости, которой можно было бы ответить. — Ксавьер, в чем, по-твоему, отличие любви от секса? — Секс — это одна из форм проявления любви, — незамедлительно проговорил он, делая очередной глоток и чувствуя, что больше ни грамма пива в него не влезет. — Ты старомоден. — Уэнсдей, секс — это не отдаваться, а отдавать. Себя отдавать другому человеку без остатка, потому что любишь. И я не старомоден, я просто романтик, — отставил бутылку в сторону и приподнялся через силу на локтях, буравя взглядом собеседницу. — А если я сейчас предложу тебе заняться сексом, ты согласишься? — Нет, — отказ вырвался быстрее, чем он осознал, что она спросила. — Предложи мне это после того, как скажешь, что я тебе нравлюсь и ты хочешь, чтобы мы были вместе. — Ты слишком самоуверен, — она замотала головой, цепляясь взглядом за что угодно, лишь бы в глаза ему не смотреть. — Но ты ведь не сказала, что такого не будет. Уэнсдей поджала губы, и в глазах ее сверкнул нездоровый интерес. Раньше такого в ее взгляде не было, Ксавьер это точно знал, потому что всматривался в нее так глубоко, что утонуть можно. Он видел все ее эмоции, которые она виртуозно прячет, но ему все доступно. Взгляд художника, внимательный и подмечающий любые детали, был создан, чтобы рассматривать Уэнсдей Аддамс. — Я ухожу. У меня скоро начнется писательский час. — А приходила ты зачем? — он нахмурился, склонив голову набок и приподнимаясь. Ноги отчаянно не слушались, и пришлось вновь опуститься на холодный пол. — Уже неважно. Потом скажу. Она развернулась на пятках и скрылась в темноте вечерней прохлады. Ксавьер расплылся в улыбке, понимая, что что-то в ней изменилось, и это что-то — ее к нему отношение.