Глава 3. Новая картина

Она снова стояла в проеме ровно также, как несколько недель назад во время страшной бури, когда Ксавьер утолял свою жажду алкоголя, думая, что это поможет ему убежать от самого себя. Но все попытки, очевидно, были тщетны. Как и ее попытка тогда посмеяться над ним. — Вернулась к истокам, да? — спросил он, насмешливо вглядываясь в ее черные-черные глаза. Он сгорбился над очередной картиной. В этот раз он рисовал огромный глаз с таким глубоким взглядом, который невозможно было описать простыми словами. Лишь взглянув на эту картину можно было понять, что же на самом деле хочет передать художник. Глаз не был глазом Уэнсдей, сразу догадалась она, это было животное, — возможно, кит. Круглый глаз с полумертвым взором забитой в угол жертвы, а Ксавьер стоял над ним, разукрашивая кистью, вновь и вновь нанося новые штрихи, и картина на глазах становилась живее, а взгляд глубже. И улыбка Ксавьера совсем не вязалась с тем, что было изображено на огромном полотне, занимающим добрую четверть мастерской. — Я пришла поговорить. — Уэнсдей шагнула вперед, глухо закрывая за собой дверь. Сердце ее снова пропустило несколько ударов, как это было, когда Ксавьер сидел перед ней в кожаном кресле в библиотеке ее собственного дома, и она чувствовала себя самой уязвимой в мире. — Да, и о чем? — он зачесал несколько выбившихся из пучка прядей назад. А Уэнсдей с ужасом понимала, что внутри что-то раскалывается на части при виде одного лишь его движения, при взгляде в его серые-серые глаза, граничащие с чем-то зеленым, голубым и карим одновременно — этот цвет невозможно было описать. Уэнсдей не знала таких цветов, хотя словарный запас у нее был куда больше, чем у большинства. — Я… Много думала с тех пор, как ты приезжал к нам в поместье, — она сделала еще несколько шагов вперед, и чем ближе становилась к Ксавьеру, тем тяжелее было дышать. Может, это концентрированный запах краски, разъедающий слизистые? И заставляющий глаза болезненно слезиться. Может, он виноват в том, что сердце так отчаянно пытается выбраться из грудной клетки, что голос отчего-то вот-вот задрожит, что нос, рот и горло начинает щипать неведомая сила? — О чем думала? — уточнил Ксавьер, не отводя взгляда от своей новой картины. — О… Как бы отвратительно это не звучало из моих уст — о тебе. Он резко повернул голову в сторону собеседницы, и улыбка сначала зародилась на его лице, а потом медленно сползла вниз, словно он ждал подвоха от этих угольно-черных глаз. — Продолжай, — медленно вымолвил он, крепко сжав толстую кисть в руке. — Я была уверена, что это стыд. То, что заставляло мое сердце так странно себя вести. То, что заставляло меня краснеть и задыхаться, то, что… Блять, это отвратительно, — она развернулась на пятках, готовясь вот-вот выбежать из мастерской, но какая-то сила остановила ее прямо у порога. — Я не могу так больше, я чувствую себя больной. Все из-за тебя, Ксавьер, из-за тебя я чувствую себя так ужасно. Что это? Какая-то магия вуду? Какое-то колдовство, а? Что это, Ксавьер? Почему при одной лишь мысли о тебе у меня все внутри сжимается и дрожит, у меня ком в горле, кол в груди. Я не могу описать, что это, но мне это не нравится, я чувствую себя неправильно. Я чувствую, что так быть не должно, и раньше никогда такого не было. Я чувствовала себя замечательно, а потом… Что-то точно не так. Что-то со мной не так, Ксавьер, и почему-то я уверена, что ты знаешь, в чем причина. А губы Ксавьера все продолжали ползти вниз. Его рот приоткрылся в удивленном испуге. — Я… Я не понимаю, Уэнсдей. Он хватал губами воздух, цепляясь за призрачный шанс того, что он все понял правильно. Но это невозможно — невозможно, чтобы Уэнсдей призналась ему в любви. Она на это неспособна. Да, сердце у нее точно есть, она это доказывала несколько раз, но сердце, способное на любовь, — это не уровень Уэнсдей. — И я не понимаю, но я точно в этом разберусь, — уверенно произнесла она, поморщившись на долю секунды и тут же возвращая привычную маску на свое лицо. — Уэнсдей, я не хочу делать поспешных выводов, но… Не это ли ты чувствовала, когда Крэкстоун направил на меня острие стрелы, а? «Так вот, что мне это напоминает», — пронеслось в ее голове. — Да, — произнесла это тихо и будто нехотя. — То самое чувство. — Когда я подарил тебе телефон и прощался с тобой перед каникулами, когда ты приходила сюда, в мастерскую, а я пил, когда ты… Предложила мне секс, не это ли ты чувствовала? Или когда я помог достать тебе томик Лавкрафта в библиотеке и нарушил твое личное пространство? — Да, это очень похоже, — перебила она его, и ее глаза озарились еще неизвестным ему светом. — Точно, когда ты был близко. Я почти коснулась носом твоей груди. Может, дело в твоем парфюме? Знаешь, у меня есть орган Якобсона. Может, он учуял феромоны из твоих духов, и они заставили меня так странно себя почувствовать? — Но тогда почему же ты чувствуешь это сейчас? На мне нет парфюма. Да и на феромоны реагировали бы оборотни, а они относятся ко мне с равнодушием. — Хмм, точно, — задумчиво произнесла она, не отрывая взгляда от перламутрово-медово-песочных глаз Ксавьера. — Уэнсдей, я тебе нравлюсь. — Произнес он, запнувшись, и увидел, как меняется в лице собеседница. Она нахмурились, скулы ее втянулись, становясь острее прежнего, а рот сначала приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, но затем сомкнулся в тонкую темную линию. Она молчала несколько минут, и Ксавьер боялся прервать ее поток мыслей. Кажется, сейчас в ее голове происходит внутренняя борьба только ей известной силы. — Нет, это невозможно, — проговорила она, замотав головой из стороны в сторону. — Этого не может быть, Ксавьер, как ты можешь мне нравится? Я же не пубертатный подросток, который не может сдерживать свои эмоции и чувства, я же не… — Я тебе нравлюсь, Уэнсдей. Мне ты можешь врать сколько угодно, но себя обманывать долго не получится. Подумай над этим еще, ладно? И… Двери моей мастерской всегда для тебя открыты. Уэнсдей быстро развернулась на пятках и вылетела из мастерской, а Ксавьер продолжал стоять, сжимая до боли в костяшках кисть, измазанную черным маслом, и смотрел вслед убегающей девушке. Он набрал полную грудь воздуха, задержал дыхание и попытался найти подвох в ее словах, но с ужасом для себя понимал — подвоха нет. Он был прав, абсолютно прав, и он был уверен в этом — у Уэнсдей Аддамс есть сердце, способное любить. Уэнсдей не разговаривала с ним более трех недель. Они все еще сидели вместе на ботанике, обедали за одним столиком, иногда обменивались короткими сообщениями по типу: — У тебя все в порядке? — Да. Ты? — Тоже. Но полноценный разговор у них не клеился, да и они не пытались его завести — слишком уж много сказали друг другу на последней встрече. Все изменилось дождливым утром, когда Ксавьер заканчивал свою работу с глазом кита. Дверь мастерской распахнулась, и он вздрогнул, от испуга выронив кисть и запачкав пол белой краской. — Я ненавижу тебя, Ксавьер, — первое, что он услышал с порога. — И тебе привет, Уэнсдей. Она подлетела к нему, встала на цыпочки, зажала рукой его небрежно зачесанные назад волосы и мягко поцеловала в уголок рта, а затем отстранилась, вопросительно, будто спрашивая саму себя, понравилось ли ей, взглянула на Ксавьера. Он стоял, не шелохнувшись и задержав дыхание, а она припала к его губам вновь, проскальзывая языком в его рот. Они стояли так, пока у Уэнсдей не затекла шея, и девушка отпрянула, тяжело дыша. — Ненавидишь? — вопросительно вскинул брови Ксавьер, а Уэнсдей самым уголком губ улыбнулась. — Ты бы видел себя сейчас. Красный как рак. — Тоже самое можно сказать и о тебе, знаешь ли, — он усмехнулся, смазано стирая тыльной стороной ладони влагу, оставленную на его губах. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня чувствовать, а мне не нравится чувствовать это, — произнесла она. — Добавилось новое чувство. Теперь будто узел внизу живота завязывается, такой тугой и… — Стой, стой, — усмехнулся Ксавьер. — Узел внизу живота, говоришь? — Да, он… Странно, обычно я чувствую такое, когда… — Стой, давай проведем эксперимент, — произнес он, заходя за спину Уэнсдей и плотно закрывая дверь мастерской. Затем он стянул с себя толстовку и отбросил ее на пол. Уэнсдей повернулась к нему лицом, и ее взору предстала широкая грудь с поступающими через бледную кожу голубыми извитыми венами. Они, словно змеи, покрывали его ребра и грудные мышцы, заставляя Уэнсдей сглотнуть. Ее зрачки расширились, делая и без того черные глаза совсем бездонными. Она выдохнула, почти простонав. — Теперь узел туже, да? — спросил он, и руки его подрагивали, поэтому он спрятал их в измазанных краской брюках. — Туже, — кивнула Уэнсдей, делая шаг вперед. — Я хочу еще тебя поцеловать. Но если ты кому-то скажешь, я тебя… Он подлетел к ней, оборвав на полуслове и заставив поцеловать с большей силой и страстью, чем в прошлый раз. — Я помогу тебе развязать этот узел внизу живота при условии, что мы теперь вместе. — Вместе? — вопросительно вскинула брови она, не понимая, к чему клонит Ксавьер. — Пара. Парень и девушка. Возлюбленные. Будем ходить на свидания в склепы и музеи краеведения. Ну, иногда я буду вытаскивать тебя в художественные галереи. Я знаю несколько музеев пыток в нашем штате, думаю, тебе там понравится. Будем устраивать пикники у озера и прятаться по углам в библиотеке Беладонны. — Звучит отвратительно. — Придется с этим смириться. Я не позволю тебе использовать меня, как игрушку для удовлетворения своих физических потребностей. Мы будем целоваться и держаться за руки… Ладно-ладно, я вижу твое лицо, держаться за руки мы не будем. Но мое условие вот какое — я всегда буду рядом с тобой, и ты от меня больше не отделаешься, Аддамс, потому что ты мне пиздец как нравишься. Я с ума от тебя схожу, у меня пол галереи тобой обставлено. И я так ждал, когда ты заговоришь со мной вновь после того, как ты приходила ко мне в последний раз, как ты мне призналась, черт побери. А ты молчала три, сука, недели, Уэнсдей! Я был в неведении, я думал, что ты отступила. — Я никогда не отступаю. — Да-да, не сомневаюсь, но ты мучила меня этим. — Что там насчет узла внизу моего живота? — напомнила она ему, как бы невзначай касаясь пальцами его молочной кожи. Он дрогнул под ее касанием и почувствовал, как у самого все внутри напрягается. — Мы теперь вместе, да, Уэнсдей? И я смогу развязывать твой узел, когда ты пожелаешь. — Да. Вместе. Ей отвратительно было произносить эти слова, они горечью на языке застыли и превратились в ком поперек горла. Они дались ей тяжело, с большим усилием, с великой внутренней борьбой, но она поняла, что эти три недели она чувствовала себя загнанным в угол зверем, на которого вот-вот набросится хищник, и этим зверем была она сама, и хищником тоже была она сама. Она боролась с собой, боролась, пыталась доказать себе, что не может быть такого, что ей, самой Уэнсдей Аддамс, вдруг понравится кто-то. Она клялась себе, что никогда не выйдет замуж, что у нее никогда не будет детей, что она никогда не будет тратить время на такие глупости, как отношения. Однако жизнь все решила по-другому. Ксавьер обхватил ее ладонь, прижимая к своим губам, и вновь вернул себе на грудь. Под кожей, где-то совсем поверхностно, билось его мощное сердце, огромное, Уэнсдей была уверена, чистое и открытое. Она поиграла тонкими пальцами с его венозным узором, очерчивая границы и оставляя красные полосы, выцарапанные длинными ноготками с черным лаком. Его дыхание было глубоким и обжигающим, а глаза — затуманенными. Уэнсдей догадывалась, что это за взгляд и что будет дальше. И она не была против, ведь узел внизу живота стал невыносимо тугим. А дальше все словно во сне — ее кожа запомнила холодный стол в углу мастерской, звон падающих банок с краской, смазанные поцелуи где-то между губами и подбородком. Руки Ксавьера дрожали от нетерпения, и он пытался расстегнуть ее одежду, но не справился с пуговицами и просто задрал кофту и длинную юбку. Черное белье, белая кожа и шоколадные родинки — точно кофе с молоком. Его движения были сначала медленными и нежными, но он быстро бросил эту затею — Уэнсдей явно не нравился его темп, она требовала больше и быстрее. Он стал вколачиваться в нее всем своим телом, глуша стоны в пульсирующей от перенапряжения девичьей шее — лишь бы никто не услышал и не узнал их тайну. Она молчала, и Ксавьер думал, что ей не нравится, но как только он попытался отстраниться, она тут же притянула его обратно, не давая сбавить темп. Ее глаза зажглись тем самым огнем, который он заметил при прошлом ее визите в мастерскую — пламя чувств, что ей хотелось тщательно спрятать, но оно было так велико, что сдержать его — невозможно. Ее ноги не были подготовлены к растяжке, а его спина — к сексу на слишком низком для его роста столе, но отстраниться друг от друга до получения долгожданной разрядки было нельзя, иначе это нарушило бы все равновесие, что кое-как, но гармонично, между ними зародилось. Наконец, Уэнсдей сжала его запястья, впиваясь ногтями почти до крови, и Ксавьер услышал глухой выдох-полустон. Ее глаза были зажмурены так, что ресницы почти пропали между веками, и она затряслась вся, краснея и сетуя на реакцию своего тела. Через несколько минут юноша прикусил ее шею, оставляя на ней багряный след, и вышел, помечая собой ее бледный живот. Они просидели молча еще несколько часов, прежде чем наступило время ужина, на котором нужно было показаться, чтобы не вызвать подозрений. За это время Ксавьер успел закончить картину, а Уэнсдей смотрела на него со стороны, думая над тем, что же между ними происходит. Загадок было слишком много — тайну собственных чувств она пока не могла разгадать, но одно знала точно — этот огонь в ее глазах теперь не угаснет.