даже когда я сержусь, я все так же невозможно сильно тебя люблю

Хочешь закончить разговор как можно скорее, но ваши редкие встречи с Олей вытекают сегодня в несколькочасовое обсуждение костюмов для предстоящих съёмок. Девочка тараторит, с энтузиазмом внушает тебе новый и далеко не привычный фасон платья, предлагает ещё не меньше десятка вариантов брючных костюмов, пока твои глаза постепенно закрываются. — Обувь выберешь сама: там все модели универсальные, — с облегчением выдыхаешь и откидываешься на спинку стула. Закрываешь мессенджер, а затем потираешь глаза, уставшие от нагрузки. Твоё тело ломит, и ты невольно задумываешься о возможной простуде, которую всё-таки подхватила у Дана. Ты катастрофически не любишь болеть. Идёшь на кухню, по пути вспоминая о том, где стоит баночка маминого малинового варенья. Хочется, как в детстве, спрятаться в тёплый плед и делиться с братом всеми секретами. Но он далеко, и у него своя жизнь, в которой для тебя не так уж и много времени выделяется в году. Тебе становится холодно не только снаружи, но и внутри. Знаешь, кто сможет тебя согреть одним лишь взглядом. Выходишь в гостиную и замечаешь усердно печатающего Дана. Делая небольшой шаг в сторону, замечаешь звуковые дорожки на экране ноутбука. Подходишь к мужу ближе, кладёшь руки на его напряжённые плечи и мягко поглаживаешь. Он вздрагивает от неожиданности, но не поворачивается. Продолжаешь массировать забившиеся мышцы в надежде хотя бы на секундную слабость с его стороны, но его отражение в тёмном уголочке ноутбука остаётся по-прежнему невозмутимым. Наклоняешься вперёд, пытаясь поцеловать его губы. Дан тут же уворачивается, и твоё прикосновение остаётся на щеке. — Чем ты там таким занят, что даже поцеловать меня не можешь? — в тебе плещется недовольство, которое ты и не намерена скрывать. Через секунду встречаешься с уставшими карими, смягчаешься ненадолго, а затем вновь вспоминаешь о рекомендациях врача, который ещё вчера просил исключить всю работу и прописал постельный режим. И ты наивно полагала, что Дан, такой же трудоголик до мозга костей, как и ты, сможет покинуть рабочую команду хотя бы на день. — Нам осталось сделать небольшие правки к новой песне, — проводит рукой по волосам и возвращается в исходное положение, продолжая печатать. Словно ты стоишь не за спиной, а где-то в гримёрке за сотню километров, в темноте которой тебя почти не видно. И он почему-то не пытается тебя увидеть. — Ты ведь помнишь, что вчера говорил врач. Обязательно всё делать наоборот?! — заставляешь его обратить на себя внимание, повышая голос больше, чем обычно. Он пытается ухватиться за твои сменяющиеся эмоции мутными глазами, моргает, возвращая зрению остроту, пока ты продолжаешь закипать. Ты поймёшь любое его стремление к успеху, но никак не полное равнодушие к собственному здоровью. — Дан, ну я ведь просила тебя, неужели тяжело… — Я помню, малыш, просто здесь нужно было срочно вклиниться и добить, — смотрит на тебя совершенно спокойно, словно не у него температура несколько дней держалась на предельно высоких градусах. — Вклиниться?! — переспрашиваешь и получаешь в ответ лёгкий кивок. Чувствуешь жар под своими ладонями, который накрывает твоё тело и повышает температуру. Его алые губы слегка приоткрыты, заставляют тебя обратить внимание на мелкие трещинки и резко зажмуриться. В голове вихрем проносятся воспоминания последних бессонных ночей, где ты боролась за каждый сбитый градус. Внутри всё разрывается на атомы. — Делай, что хочешь. Разворачиваешься и собираешься уходить, несмотря на его руку, пытающуюся тебя остановить. Тебе обидно. Вместо того чтобы действительно отлежаться, пропить лекарства и прийти в хорошее состояние, он снова работает не покладая рук, напрочь забывает о приёме лекарств и перестаёт обращать внимание на то, что его окружает. Забывает и о тебе. Он и в обычном режиме работает круглосуточно, пропадает на студиях в поиске новых звучаний, открывает никому неизвестные таланты и творит, творит, творит… И ты безумно рада и счастлива за своего мужчину, но ты, помимо всего этого, женщина, которая нуждается в любви. Не меньше, чем его работа. Ты никогда его не упрекаешь, стараешься не устраивать истерик, но до чёртиков нуждаешься во внимании. Несмотря на всю любовь к сцене и зрителю, жертвуешь этим, дабы побыть в домашней обстановке как можно больше. Тебе важно всегда быть рядом, наполняться новой чистой энергией, которая всегда откликается в сияющих глазах фанатов. Ваши минуты наедине друг с другом всегда особенно трепетные. И ты дорожишь каждым мгновением, в котором у тебя есть возможность тонуть в его нежности, заботе и всепоглощающей любви. Тебе обидно, что работа, стоящая на чаше весов вместе с отдыхом, перевешивает. Так не должно быть, особенно, когда организм сдаёт позиции и просит небольшой перерыв. Тебе обидно, что он не выбрал тебя. Представляла, как будешь заставлять его пить тонну таблеток, лежать целый день под тёплым одеялом и готовить горячие бульоны, которые у тебя только-только начали получаться. Из консервативного босса ты превратилась в домашнюю котю, которая подружилась с кухней и всеми её приборами. Ты выбрала семью. Сквозь дрёму ощущаешь горячее прикосновение. Открывать глаза совсем не хочется, особенно после того, как на плече остаётся отпечаток его губ. Хочется коснуться их, почувствовать привычную горечь, но ты вспоминаешь причину своего уединения. Стараешься не реагировать на его ладонь, ныряющую под короткие шорты на твоих бёдрах, тяжело вздыхаешь, но все так же не открываешь глаза. — Не болит? — обводит пальцами участок кожи, на котором совершенно недавно появился небольшой синяк после танцевальной репетиции. Ты ставишь новые номера, пропадаешь регулярно с хореографом, несмотря на изнурение организма. Часто падаешь: ноги не выдерживают. Приходишь домой с разбитыми коленками и новой упаковкой мази. Дан каждый раз, обрабатывая твои гематомы, просит быть более осторожной. Понимает, что огородить тебя от этого не сможет, и пытается хотя бы выбить минимальное снижение нагрузок. Но и это не в его силах. Ты упряма и делаешь всегда то, что хочешь. Ты резко начинаешь прогонять одну за другой ситуации, в которых ты нарушала свои обещания, данные Дану. Вымаливая у тебя их, он, конечно же, знал, что толкает тебя на обман, ведь ты не привыкла уступать своим принципам. Но ты не лгала, ты действительно хотела каждый раз доказать ему, что можешь выполнить его просьбу. Но твой эгоизм, выращенный долгим и гордым одиночеством, никак не подчинялся. Он всё знал и просто ждал. Не психовал и не бросался громкими словами. Вам обоим тяжело. Две противоположные стихии, которые всё ещё не нашли баланс, но стремятся к гармонии. — У собачки боли, у котика боли — у Тины не боли, — гладит твою ногу так нежно, что все клеточки трепещут. Его ласковый тембр бальзамом окутывает всё тело. Понимаешь, что зря вспылила и с неохотой открываешь глаза. — Не болит, — тянешь едва слышно. Поднимаешь голову и смотришь на него испуганно. Тебя не покидает мысль о вновь поднявшейся температуре в его теле. — Как ты себя чувствуешь? — Не чувствую, — один из уголков губ поднимается вверх, а затем резко опускается. — Спасай, Айболит. Принимаешь сидячее положение и порываешься губами к его лбу. Тебе хватает нескольких секунд, чтобы понять, что дело — дрянь. Бегаешь глазами по его лицу, проводишь ладошкой от виска до подбородка, а затем шепчешь: — Пожалуйста, прекращай, — он знает, о чём ты просишь. Видит это в твоих бушующих океанах и кивает, слегка закатывая глаза. Ради тебя он готов на всё. — Последний раз, больше не буду, — тянется рукой к твоим пальцам и прислоняет к губам, медленно целуя кожу, — обещаю. Бегаешь по дому в поиске нужных лекарств, торопишься, роняешь коробочки. Для тебя так важно слышать его нужду в тебе. Знаешь, что он никогда не покажет слабину, ведь обещал быть для тебя опорой. Обещал спасать, но сейчас сам сгорает заживо. В прямом и переносном смысле. Он не меньше тебя ненавидит всю эту больничную суету, отказывается от госпитализации и лишь из твоей руки пьёт всю эту гадость. Морщится, запивая очередную таблетку. — Это была последняя, — кладёшь пластинку на стол, поворачиваясь к нему спиной. Боковым зрением замечаешь, как он растирает предплечья и резко разворачиваешься. Весь дрожит перед тобой, несмотря на температуру. — Ты почему молчал? — Тин, это ведь ничего не меняет в моём состоянии, — просит тебя успокоиться, пока внутри всё снова разрывается от беспокойства. Понимаешь, что спорить с ним — себе дороже. Смотришь на его уставшее лицо некоторое время, а потом ложишься рядышком, накрывая себя и его одеялом. Перекидываешь ногу, крепко обнимаешь, желая быть максимально близко. Он отстраняется, поднимает голову вверх, но ты не отступаешь. — Врач тебе запретил находиться в близком контакте со мной, — пытается ещё в чём-то тебя упрекнуть, но горло сдавливает сухой кашель. — Мы живём под одной крышей, — тебя всё-таки греет его забота. Улыбаешься, кладя палец на его губы. — Я не хочу, чтобы ты болела, — шепчет коротко и уверенно. — А я не хочу, чтобы ты болел, — поднимаешься и смотришь в карие. Такие спокойные. — Ты знал, что моя прабабушка была ведьмой и обладала магическими способностями? — Ты никогда об этом не рассказывала, — тебе удаётся его заинтересовать и ненадолго отвлечь выдуманной историей. Лежишь на его груди, быстро зеваешь, закрываясь ладошкой, и придумываешь на ходу историю про чудо-бабушку. Теперь ты его успокаиваешь сказками. — Так что мои поцелуи могут быть вполне неплохим лечебным средством, — звонко смеёшься и в ту же секунду целуешь его. Долго и трепетно, растягивая удовольствие. — Бойся меня, принц тьмы. — Иди сюда, маленькая ведьмочка, — растягивает улыбку, с трудом сдерживая кашель. Гладишь его по грудной клетке, а затем опускаешься и оставляешь поцелуй. — Сообщи, пожалуйста, Андрею, чтобы конечный результат проверил самостоятельно. — Тебе нужно поспать, родной, — неожиданно чихаешь и тут же начинаешь смеяться. — Так себе из меня доктор. — А ещё на меня ворчала, — целует тебя в затылок, пока на твои щёки ложится румянец. — Люблю тебя, даже когда ты сердишься. Ты, как и всегда, теряешься. Забываешь все слова, хотя бы немного описывающие все твои чувства к нему. Притягивает к себе, щекочет под ребрами и накрывает одеялом с головой. Тебе и без того жарко, но ты и не думаешь возражать. Думаешь лишь о том, чтобы эта беспечность не покидала вас. Засыпаешь только к рассвету. Греешься у его сердца, вслушиваясь в мерное посапывание. «Даже когда я сержусь, я все так же невозможно сильно тебя люблю», — повторяешь в миллионный раз, рассматривая его лицо под лучами просыпающегося солнца.