Глава 23.1. Прощание

Приоткрыв двери в покои матери, Хюмашах сразу бросила взгляд на кровать. Сердце сжалось, пропустив удар от резкого страха: постель была пустая и идеально ровная. Но уже в следующий миг она с облегчением выдохнула, найдя Сафие. После осмотра Эмира-эфенди она стояла у окна, скрестив руки на груди. Хюмашах вошла. Мама не обернулась, хотя золотоволосая госпожа знала: её шаги слышали. Она сглотнула и прошептала: — Матушка, — её голос предательски дрогнул. Она улыбнулась и приблизилась, осторожно заключая маму в объятия, но тут же прильнула к ней, прижав к себе с какой-то детской, жадной силой. — На мгновение я потеряла вас. Как вы себя чувствуете? Эмир-эфенди сказал мне, что всё хорошо. Он… Прав? Это правда? Сафие закрыла глаза, вспоминая недавний уговор со старым лекарем. Она запретила ему говорить правду — сейчас та была не нужна. Наступила тишина, в которой Хюмашах слышала лишь собственное прерывистое дыхание. — Матушка… Не молчите. Мне нужно знать, как вы? Вы что, сердитесь на меня за осмотр? Мама? — Конечно нет, моя прекрасная доченька, — ответила Сафие, возвращаясь из своих мыслей. — Как же Мы можем сердиться на твою искреннюю заботу о Нас? Мы просто немного устали. Хюмашах засияла, ещё крепче прижав Валиде к себе. — С вами всё хорошо? — с трепетом спросила она. Сафие посмотрела в глаза дочери — те смотрели на неё и светились абсолютной, чистой любовью, и она едва заметно кивнула. — Ох, слава Аллаху! — выдохнула Хюмашах, целуя мать в щёку. — Так ложитесь отдыхать, матушка. Я думала, вы уже в постели, но не смогла перед сном ещё раз не увидеть вас. Люблю вас… — тихо прошептала она. — Только если ты, моё сокровище, не устроишь Нам ещё один осмотр у лекарей, — с лёгкой тенью прежней властности добавила Сафие. — Матушка… — Хюмашах с улыбкой покачала головой. Её мама, как и всегда, не терпела ограничений. — Обещаю, больше никаких лекарей. Но мне нужно было после Курта ещё раз убедиться, что ваше самочувствие… — она доверчиво опустила голову на плечо матери. — Я очень волнуюсь за вас. Мне нужно знать, что вы поправляетесь. — Доченька моя прекрасная… — прошептала Сафие, сдерживая слёзы, пока Хюмашах продолжала говорить. — Спасибо вам за этот день. И особенно за весь этот вечер. Вы пошли за мной, доверились мне и поддержали с Адель. Я… Вы что плачете? Я расстроила вас? — с волнением спросила дочь. — Что ты, доченька? Скорее растрогала. Хюмашах мягко улыбнулась. — Я счастлива сейчас! Очень-очень счастлива! И нет, не вспоминайте плохое этого дня. Хватит, мама! Всё прошло… — Как же Мы можем не думать, что ты устала, моё сокровище? — Это приятная усталость. Я не устаю от вас и вашей радости. Она наполняет меня. Я знаю, что я делаю, матушка, доверяйте мне, и я буду счастлива. Самое ценное, лучший подарок в этот особенный для меня день — на эти несколько часов я будто вернулась в детство. Я видела улыбки сестрёнок, сияющие глаза Мурада, Мехмеда и Айлин. Я подарила им радость. Я согрела сердце чудесной маленькой девочки… Вы разделили со мной эти мгновения. И вы сейчас здесь, рядом, я чувствую и обнимаю вас. И наш поздний ужин уже здесь был прекрасен. Я видела вашу улыбку, слышала детский смех. Айлин так бережно обняла меня. — продолжала говорить Хюмашах с улыбкой, как обволакивая Сафие этим теплом, льющимся из её сердца. — Я и сестрёнки снова шептались о наших детских тайнах, как было давно… — Мы рады, что ты счастлива, но ты отдохнула? — спросила Сафие, вспоминая, как в карете дочь легла к ней на колени, и она гладила её гудящие мышцы спины. — «Спина немного ноет, матушка», — сказала она тогда, конечно, приуменьшила, не желая её расстраивать и беспокоить. Мышцы были каменными. Всю дорогу до холмов дочь вела её, ещё и настаивая, чтобы она на неё опиралась, чтобы ей было легче. И ни разу не пожаловалась на свою боль, не обвинила в ней. Даже, наоборот, Сафие знала, если бы она сама её остановила и пожалела, сказала что-то подобное о своей слабости, Хюмашах бы вспыхнула яростной обидой, восприняв эти сожаления обесцениванием их совместного времени и её любви. Она подарила ей покой и тишину этого вечера на холмах и была рада сделать это для неё. Только это имело значение, и поэтому тоже дочь была сейчас так счастлива. И ради этого времени, если бы понадобилось прямо сейчас, она без сомнений прошла этот путь с ней снова. Но если бы было «немного», как она говорила, Хюмашах бы к ней даже не легла. Силой и гордостью дочь пошла в неё. — Перед ужином я сходила в хаммам и расслабилась. Не волнуйтесь, матушка. Всё хорошо. А тем более сейчас, когда я знаю, что вас не мучают боли. Она снова прижала Валиде к себе и поцеловала, а Сафие на мгновение прикрыла глаза. Обманывать дочь, которая всем сердцем была перед ней открыта, было невыносимо, но сказать правду сейчас невозможно. Хюмашах не смирится, поднимет весь дворец на ноги, приведёт ещё несколько лекарей, а они только заберут то совместное, бесценное время, что у них ещё есть. Сейчас она так спокойна. Буквально светится. Сафие посмотрела на дочь. Пристально, долго. — Что? — спросила Хюмашах. Улыбка медленно сошла с её лица и сменилась растерянностью. — Почему вы на меня так смотрите? Сафие не ответила. Она притянула дочь к себе, оставляя на её лбу нежный поцелуй и пряча за ним свои слёзы. В золотистых волосах она видела появившуюся седину — отчётливый след всех последних дней. — Да что происходит, мама?! — Я так тебя ждала, моё сокровище, — тихо ответила Сафие, чуть отстраняясь. — Когда ты ещё была под Нашим сердцем. — Матушка? Вы говорили мне об этом... — выдохнула Хюмашах. Сафие улыбнулась. — С рождения Мехмеда прошло четыре года. Мы были счастливы с твоим отцом, но Аллах долго не посылал нам дитя. И вот, когда время пришло, твой папа, конечно, желал ещё одного шехзаде. А я… я каждый день молила даровать мне дочь. Мою девочку. — Сафие нежно провела рукой по щеке дочери, стирая с неё сорвавшиеся слёзы. — И я как будто всегда знала, что жду именно её. Тебя, Хюмашах, мою прекрасную доченьку. — Мама… — Но, конечно, Мы никак не могли знать, что рождённая девочка будет таким чудом, каким стала и являешься ты. Я хочу, чтобы ты никогда этого не забывала: я очень тебя ждала. Моя прекрасная доченька, моё сокровище, моя надежда, красавица! — Матушка… Мамочка… — Хюмашах, растроганная до глубины души, подняла на Сафие сияющие счастьем глаза. Сжав руки матери, она прижала их к губам, крепко целуя. — Люблю вас! Очень люблю! Каждый миг рядом с вами был для меня даром! И это счастье, что вы — моя мама! — Спасибо, доченька, и Мы счастливы, что подарили тебе сегодня этот день. — Я верю всем сердцем, мамочка: впереди у нас ещё столько же прекрасных дней, лет! Сафие улыбнулась. Она бережно взяла в руку серебристую нить седины, укрывая её окружающими локонами. Заметила она и другую деталь: волосы, прежде сиявшие золотом, стали сухими и ломкими. — Вы опять думаете о плохом? Забудьте вы нашу ссору и Египет, мама! Это неважно сейчас… Это неважно давно. — Нет, нет, моё сокровище, Мы не думаем. Сердце ныло. Она терпела боль лишь благодаря снадобью Эмира-эфенди, которое Бюльбюль привёз из Старого дворца. Лекарства загадочного Курта остался всего глоток — и она решила пока сохранить его. «Но эти светящиеся глаза… Разве они не стоили этого терпения?» — подумала Сафие. Она не могла забрать всю боль, это было выше её сил, но она могла подарить Хюмашах ещё несколько часов счастья и покоя. И она их подарит. — Матушка, посмотрите на меня. Разве те четыре года могут обесценить все прекрасные годы, которые у нас были? Нет. Мне не нужны вы — идеальная. Мне нужны вы... Вы совершили ошибку, вы её признали, и я вам её простила. А сейчас вы простили меня. Я счастлива, что я — ваша дочь, что я могу называть вас мамой, и что никто не знает вас так, как я. Я — избранная, мамочка! Сафие улыбнулась, притянула Хюмашах к себе, обняв. — Моя прекрасная доченька… — Да, ваша, мамочка, — ответила Хюмашах, прижимаясь к матери, — и улыбайтесь, пожалуйста. Я люблю вашу улыбку и вас! — Мы знаем, моё сокровище. — А я хочу, чтобы ещё и слышали, и слышали... — ответила Хюмашах с мягкой улыбкой. Сафие поцеловала дочь в макушку — крепко, желая оставить в этих поцелуе и объятиях всю свою нежность. — Спокойной ночи, матушка, — прошептала Хюмашах, отстраняясь. — Вам помочь дойти до постели? — она потянулась к руке Сафие и наклонилась, чтобы её поцеловать. И в этот момент резкая вспышка боли пронзила спину словно нож, выбив весь воздух из лёгких. Хюмашах, замерев, инстинктивно потянулась к пояснице и левой рукой невольно сильнее сжала ладонь матери. — Ох… — Хюмашах? — дочь судорожно вцепилась в её руку, держась за неё, а её тело словно одеревенело. — Что с тобой? — Спина… — процедила Хюмашах сквозь зубы, пытаясь размять ноющие мышцы. — Мамочка… — вырвалось у неё, но уже в следующее мгновение она заставила себя ослабить хватку, с которой продолжала не отпускать руку матери, и медленно выпрямилась, стараясь восстановить дыхание. — Снова напомнила о себе, ох… В самый трепетный момент, — она встряхнула головой, будто отмахиваясь от этого досадного недоразумения, и поднесла ладонь Сафие к губам. — Я хотела поцеловать вашу руку… Тише, матушка… Тише. Не надо ничего говорить. Это ерунда, правда. Мелочь… — она выдохнула. — Я неудачно наклонилась. Уже всё проходит… Сейчас… Немного времени, и пройдёт. Ничего не говоря, Сафие заключила дочь в объятия, растирая тёплыми руками её плечи и спину. — Ты обманываешь Нас сейчас, моё сокровище? — тихо спросила она, чувствуя, как дочь бережно облокотилась на неё. — А вы говорите мне правду, матушка? — парировала Хюмашах, заглядывая в голубые глаза. — Конечно, моя прекрасная доченька. — спокойно ответила Сафие, нежно проводя рукой по её щеке. — Тогда и я… Разве могу вам лгать? — сказала Хюмашах, оставаясь в родных объятиях. Она закрыла глаза. Если честно, то скованные мышцы ныли так, будто в пояснице действительно был нож, и она не знала, как ещё стоит. И всё же она не совсем обманывала, поглаживания мамы дарили покой, и нагруженная за день спина отзывалась волной приятного тепла. — Спасибо, — прошептала она, убрав руку от поясницы и прижавшись к Валиде ещё сильнее. Стало легче. — Хюмашах… — Матушка… — взяв руки Сафие в свои, дочь поцеловала их. — Да, я устала, мне нужен отдых… — она чуть скривилась, пережидая боль. — Сейчас вряд ли я, конечно, смогу снова пойти с вами на холмы… — проговорила Хюмашах с иронией. — Но это действительно мелочь. Не рвите из-за неё своё сердце ради Аллаха… — Твоё здоровье не может быть мелочью, моё сокровище. — Моё здоровье в порядке, мама. Я сейчас пойду в покои и лягу, вы же видите, я стою, я не разваливаюсь. И уже завтра утром, уверяю вас, мы сможем пойти куда вам угодно. Вы в этом сомневаетесь? Сафие мягко, но грустно улыбнулась. — Конечно, нет, моя прекрасная доченька. Завтра мы обойдём с тобой весь мир. — Именно, матушка. Это хороший настрой, — Хюмашах улыбнулась, смотря Сафие в глаза. — Не волнуйтесь. Я — ваша дочь, но я не ребёнок, я знаю своё тело. Я отдохну и восстановлюсь до завтра. И вам тоже нужен отдых. Уже поздно. Вы обещаете мне, что не будете всю ночь стоять у окна? Дочь спросила её об этом так серьёзно, что Сафие рассмеялась, едва сдержав стон боли и почувствовав, как Хюмашах целует её в висок. — Да, я тоже знаю ваш характер, мамочка. Давайте… — она раскрыла свою ладонь, другой рукой снова потянувшись к спине. — Сожмите мою руку, я помогу вам лечь. И, смотря в любящие и родные глаза, Сафие сделала именно это. — Видите, всё хорошо, я не дрожу. Вам не о чем волноваться… — Хюмашах сделала паузу, отводя руку от поясницы, и приобняла мать. — Пойдёмте… Всё, о чём я вам говорила, это правда. Я не жалею о сегодняшнем дне… — на её лице расцвела широкая улыбка. — И я не упаду к вам под ноги. — Хюмашах… Хватит иронизировать над собой. — А вы не можете запретить мне, — с озорством ответила Хюмашах. — И я буду делать всё, что могу, чтобы вы улыбались, расслабились, а не переживали об обычной усталости как о катастрофе только потому, что она коснулась меня. Ложитесь, матушка… — А ты иди отдыхать. — Да, да, — чмокнув Сафие в щёку, Хюмашах, поправив подушки, встала на колено и сжала родную ладонь. — Увидимся утром, хорошо? — она опустилась на колени. — Хорошо, моё сокровище, — ответила Валиде, видя в глазах дочери, как она боится за неё и слёзы этого страха. Крепко поцеловав её руку, Хюмашах с трудом поднялась, продолжая опираться на кровать. — Я… Помочь вам снять корону или налить воды? Где ваше лекарство? Рядом с вами? Я принесу… — Хюмашах… Она вновь опустилась на колени. — Доченька моя прекрасная, очень болит? И снова нежный поцелуй её руки. — Всё нормально, матушка, нормально. Мне просто нужен… — Отдых. — Да, — выдохнула Хюмашах. — Но не смейте думать, что от вас, — она опустила голову на ладонь матери, прижав её к щеке. — Я обижусь… — Мы знаем, моё сокровище, и тоже любим тебя. Мы счастливы твоей заботе о Нас. Но всё, на сегодня достаточно… — Матушка… Голос прозвучал умоляюще, и дочь дышала короткими вдохами и выдохами, а в её глазах по-прежнему стояли слёзы. — Тебя что-то ещё беспокоит? Ты не хочешь уходить? Хюмашах встряхнула головой. — Нет, нет, — она сглотнула и постаралась улыбнуться. — Всё в порядке. Это всё… «Этот дворец, его стены — просто камни», — пронеслись в голове её же слова. — «Он не может быть сильнее меня». — Усталость последних дней. Тот миг, когда я увидела вас на полу, я очень испугалась, мама, и боюсь сейчас. Сафие нежно провела рукой по щеке дочери, смахивая её слёзы, и снова нежный поцелуй руки. — Лекарство с нами. Бюльбюль рядом. Девушки всё сделают. Иди отдыхать. Соглашаясь, Хюмашах на мгновение закрыла глаза и тяжело поднялась, прошептав: — Ваше обещание, мама… Вы дали мне его. До завтра. И она медленно направилась к выходу из покоев. Шаг — и рука невольно потянулась к пояснице, но Хюмашах опустила её, не позволяя себе слабости. Ещё шаг. Едва за спиной закрылись тяжёлые двери, Хюмашах прислонилась к стене и медленно сползла по ней вниз, оседая на пол. Сорванные мышцы горели изматывающей болью, но с ней она справится — месяцы тренировок давали о себе знать. Но что делать с ноющим сердцем? Нервы сдавали. Из груди вырвался рваный, со всхлипом вздох, и из глаз хлынули слёзы. Она пыталась делать короткие вдохи, чтобы наполнить лёгкие и продышаться, но воздух внутри неё будто застыл. Хюмашах со злостью сжала кулаки, чувствуя себя плачущей развалиной. Пытаясь успокоиться, она вдруг заметила колеблющийся отблеск факела. Огонёк дрожал, отбрасывая мягкие тени… В детстве она могла часами сидеть у камина, заворожённо глядя на танцующие языки пламени. Этот свет дарил покой. «Вот она в объятиях матушки… И всё хорошо». Израненное сердце сжалось от тоски. «Не смей!» — приказала себе Хюмашах, собрав последние душевные силы, чтобы вновь не погрузиться в пучину слёз. — «Матушка не умирает… — она сглотнула. — «Мама поправится. В конце концов, этот огонёк ведь горит. А значит, он — моя надежда». Она вздохнула с облегчением, утешаясь этой мыслью, а дрожащий огонёк приближался, словно танцуя в ночной глубине. Хюмашах закрыла глаза. Мысли начали путаться, унося её прочь от этого дворца и его холодных каменных стен. «Храни тебя Аллах, дорогой…» Искандер садится на корабль, который медленно отходит от пристани. У них получилось, брат в безопасности. Она отворачивается. Матушка ждёт её у кареты. На её лице нет и тени усталости или боли. Мама улыбается ей, и эта улыбка словно проникает ей в сердце, принося с собой радость и покой. Она доверчиво прижимается к материнской груди, чувствуя, как легко становится дышать. Родная рука нежно гладит её по волосам… Никакой боли в спине нет. Она утихает, растворяясь в этом мягком тепле — это ощущение абсолютной безопасности обволакивает и убаюкивает её… — Госпожа? О, Аллах-Аллах, что с вами? — откуда-то издалека, прорываясь сквозь ласковый туман сна, донесся до неё встревоженный голос. Мама здорова? Искандер жив? Неужели всё произошедшее в последние дни — лишь ужасный сон? «Нет», — безжалостно ответил внутренний голос совести. — «Хватит лгать себе». Грохот раздавшегося взрыва разорвал обволакивающую тишину сна, рассеивая дымку видения, и вспыхнувшая надежда разбилась вдребезги. Хюмашах резко открыла глаза. Рядом с ней на корточках сидел Бюльбюль. — Почему вы здесь, на полу, госпожа? Вам нехорошо? Хюмашах выпрямилась, глотая стон от пронзившей спину боли, и едва смогла кивнуть в ответ. Воспоминания возвращали её в реальность: Искандер мёртв, матушка… Как она? Хюмашах замерла, прислушиваясь. В покоях мамы стояла тишина. — Слава Аллаху, — выдохнула она, едва сдерживая слёзы от боли и чувства собственной беспомощности. Теперь она — госпожа Династии Османов, дочь своей матери, может только мечтать. — Отойди от меня, Бюльбюль! — процедила она сквозь зубы. — Я в порядке. — Но вы… — растерянно прошептал верный ага. — Я знаю, что делать, — ответила ему Хюмашах. Превозмогая тупую боль в пояснице, она скрестила ноги и выпрямила спину — гордо, по-царственному, как учили с самого детства, и закрыла глаза. Сосредоточиться. Она сделала глубокий, медленный вдох на четыре счёта: живот мягко поднимается, грудь раскрывается, воздух заполняет лёгкие до предела, затем мысленно направила этот поток в спину, где горели напряженные мышцы. Задержка — на два счёта, тишина внутри, снаружи, и выдох — такой же плавный, затяжной, ещё медленнее, на счёт шесть. Ещё один вдох — глубокий, до самого низа живота, задерживая дыхание на долю секунды, чтобы усмирить бешено колотящееся сердце. Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть. С каждым новым выдохом Хюмашах чувствовала, как напряжение покидает плечи, а мышцы постепенно расслабляются, сдаваясь её контролю. Тело, привыкшее к нагрузкам и дисциплине, послушно отзывалось и снова подчинялось ей. Боль была и оставалась, но теперь она не управляла ею. Ещё несколько циклов дыхания. Теперь тише, ей можно постепенно возвращаться в реальность. — Бюльбюль? — Да, госпожа, — ответил ошарашенный слуга. — Ты помнишь наш последний разговор до всего этого кошмара? Больше никаких тайн… — Госпожа… Я… Разве я что-то скрывал от вас? Хюмашах усмехнулась. — Вспомним Ясемин и её истинную роль. Когда я спросила тебя об этом, глядя в глаза, ты мне солгал. — Госпожа… — Конечно, ты был верен матушке. И дело не в том, что ты должен был предавать её ради меня — я никогда этого не просила. Но если бы Ясемин попалась, как бы я защитила маму, ничего не зная? Ты никогда не думал об этом? Почему я должна знать о некоторых вещах?! Ради мамы и её безопасности в первую очередь. А уже потом меня волновал Ахмед и моё участие в том, на что я не давала согласия… Но сейчас это уже неважно. Я хотела только сказать, что из-за преданности матушке ты не должен скрывать то, что может ей навредить. Особенно от меня, даже если она попросила. — Хюмашах открыла глаза и внимательно посмотрела на Бюльбюля. — Я спрошу тебя сейчас, и ты ответишь мне честно. Ты знаешь что-то о её состоянии, чего не знаю я?! — Нет, госпожа, — растерянно и горячо выдохнул Бюльбюль. — Клянусь вам, я сказал бы, если бы что-то знал, и это могло помочь. Вы знаете, я никогда не пожелал бы вреда Сафие-султан, нашему солнцу и свету! Хюмашах снова закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступил горький, удушливый ком, и тихо, бесцветно усмехнулась. «Конечно, — подумала она, сжимая кулаки. — Бюльбюль всегда любил матушку, а она не стала бы говорить с ним о своём самочувствии, тем более если желает скрыть от меня что-то. Она знает, что я спрошу. И здесь Бюльбюль не сможет мне солгать». — Во дворце всё в порядке? Как мои сёстры? — спросила Хюмашах вслух. — Фатьма-султан и Михримах-султан отдыхают. — А Мурад, Мехмед и Айлин? — Тоже в покоях, госпожа. Всё спокойно. — Точно? — опираясь на холодную стену, Хюмашах медленно встала на ноги. — Я сейчас лично всё проверю, — процедила она, стиснув зубы от резкого прострела в спине. — Госпожа, Хиджан-калфа уже обо всём позаботилась. Прошу, ради Сафие-султан, идите в покои, вам нужен отдых, — искренне произнёс верный слуга, делая робкий шаг к ней. Хюмашах почувствовала, как внутри неё мгновенно закипает ярость. Этот случайный укол верного аги пришёлся в самое больное место сердца. — По-твоему, я плохо забочусь о матушке?! — её голос дрогнул от сдерживаемого гнева. — Конечно нет, госпожа! Что вы… Я совершенно не об этом говорил, я просто беспокоюсь за вас! — Не тебе решать, что мне делать, Бюльбюль, — тише, но свинцово-властно оборвала его Хюмашах. — Я прекрасно знаю об этом сама. Она сделала ещё один глубокий, размеренный вдох и плавно выдохнула, решительно отводя руку от поясницы. Контроль был восстановлен. — Если матушка спросит, я пошла отдыхать. И не смей сказать ей правду! — холодно закончила она. Хюмашах медленно шла по длинным коридорам, осматривая затихший дворец, словно безмолвная тень. Вокруг неё царила та самая тишина, к которой она всегда стремилась — её близкие отдыхали. Но покой собственного дома, который раньше казался уютной гаванью, больше не дарил ей тепла. Он теперь ощущался липким, душным, чужим, и тишина лишь давила на уши. С каждым шагом по мраморным плитам боль в пояснице возвращалась с новой силой. Хюмашах потянулась рукой к ней, растирая, и остановилась, переводя дыхание. — Хиджан-калфа, — позвала она срывающимся, но твёрдым голосом. — Зажги здесь свечи. Я не хочу, чтобы в коридорах было темно. Служанка безмолвно поклонилась, торопливо выполняя приказ. Хюмашах подошла к покоям Фатьмы и замерла, положив ладонь на тяжёлую дверь. Задержав дыхание, она прислушалась к шорохам внутри. Из-за дверей доносилось ровное, глубокое дыхание — сестра спала. Хюмашах прикрыла глаза и позволила себе выдохнуть. «Зачем я приказала зажечь свечи? Неужели я стала бояться темноты? — пронеслось в её мыслях. — Нет, нет… Тогда почему ты дрожишь? Может быть, хватит на сегодня?» — Боль жгла сорванные мышцы, словно раскалённым ножом. — «Нет, я справлюсь! Нужно ещё проверить Михримах… Я смогу…» — упрямо убеждала себя Хюмашах. — «Я боюсь тени, — горько призналась она себе, сжимая кулаки до белизны в пальцах. — Я пытаюсь выжечь этим огнём свечей каждую тень, притаившуюся в углах этого дворца — это моё прошлое. Тень предательства, того, кто когда-то делил со мной этот кров и эту… тогда ещё уютную тишину». Сердце забилось быстрее, обжигая яростью. «Его здесь нет. И он не может быть больше сильнее меня. Я не позволю!» Хюмашах выпрямилась и медленно, но уверенно направилась к покоям Михримах. Подойдя к ним, она подняла руку, собираясь постучать, но не решилась. Ей хотелось увидеть детей, но сестра, наверное, уже спала. Хюмашах собралась уходить, как вдруг тяжёлая створка мягко подалась вперёд, и из темноты комнаты показалась темноволосая госпожа. Они чуть столкнулись. И Михримах почувствовала, как сильные руки поймали её. — Тише, сестрёнка, не пугайся, — тихо сказала Хюмашах с мягкой улыбкой, на мгновение прижав сестру к себе. — Меня тебе бояться не нужно. И Михримах поражённо подняла глаза. Раньше объятия Хюмашах словно обволакивали, были мягкими, тёплыми, живыми — в них хотелось уткнуться и буквально утонуть. Сейчас — в этот короткий миг прикосновения — она успела ощутить под ладонями словно натянутый корсет каменных мышц, сведённых страшной судорогой. Сестра как будто была закована в железные доспехи. Хюмашах быстро отстранилась, но младшая сестра продолжала внимательно осматривать старшую. Её глаза были красными, а веки — едва заметно припухшими. — Хюмашах? — тихо спросила она. — Ты почему не спишь? У тебя снова жар? Ты бледная… — Михримах протянула руку, пытаясь дотронуться до лба сестры, но она мягко перехватила её руку и решительно отклонилась. — Я в порядке. Да, немного поплакала, чуть устала, но всё хорошо… Продолжить она не смогла, так как из-за спины Михримах тихо показалась Айлин. Сонная, с растрепанными волосами, она посмотрела на Хюмашах своими чистыми голубыми глазами. — Матушка? Тётя? — негромко спросила она. — Привет, родная моя, — Хюмашах ласково улыбнулась и раскрыла объятия, медленно опустившись перед племянницей на колено. Айлин доверчиво прильнула к её плечу, и Хюмашах уткнулась в мягкие, густые волосы, вдыхая родной запах, сейчас так нужный ей, убаюкивающий её. — Я пришла пожелать тебе спокойной ночи, — прошептала она, нежно целуя девочку в щёку и чувствуя, как та ещё сильнее прижалась к ней. В этот же миг в спину ударила резкая боль, но Хюмашах не позволила ни единому стону сорваться с губ. И её дрогнувший голос оставался нежным. — Иди отдыхай и продолжай смотреть сладкие сны. — отстранив от себя Айлин, Хюмашах поцеловала её руки и заглянула в сияющие глаза. — Мы с твоей мамой ещё немного поговорим, хорошо? Девочка счастливо улыбнулась: — Я люблю тебя, тётя. А мы завтра поиграем? — Конечно, родная моя, пока завтра не наступило, иди к Мехмеду. Я тоже тебя очень люблю. — Матушка? — Иди, доченька, — ответила Михримах с мягкой улыбкой. — Я скоро вернусь. Она безмолвно наблюдала за сестрой, и как она провожает Айлин долгим, нежным взглядом, в котором предательски заблестели слёзы. Когда тяжёлые двери наконец закрылись, они остались в коридоре одни. — А мне ты что-то хотела сказать? — тихо спросила Михримах. — Дай мне руку, сестрёнка… Хюмашах тяжело поднялась, опираясь на эту родную опору, и на мгновение закрыла глаза, пережидая новую вспышку боли. Затем она ласково дотронулась ладонями до щёк сестры. — Посмотри на меня… — Хюмашах? — с тревогой спросила Михримах. — В карете ты... — Всё нормально… — оборвала сестру Хюмашах и сглотнула подступивший к горлу ком. — Ты помнишь наш уголок, ту грозу и наши игры во дворцовом саду? Михримах медленно кивнула, нахмурившись. — Я хотела сказать, что, как и тогда, я рядом с тобой и Фатьмой сейчас и всегда. С тех прошедших лет ничего не изменилось. Мне нужно, чтобы вы это знали. Я — это по-прежнему я. — Я знаю, Хюмашах. Но что… — Хорошо, сестрёнка, — прервала её Хюмашах, тяжело выдохнув. — Не спрашивай меня сейчас ни о чём, прошу. Я, пожалуй, пойду к себе. — Она горько, едва заметно улыбнулась. — Мне действительно нужен перерыв. — Тебя проводить? — Нет, не нужно, — Хюмашах снова сглотнула. — Иди к детям. Я справлюсь. Мне просто нужен отдых. Не волнуйся. Продолжая наблюдать за удаляющейся сестрой, Михримах видела, что Хюмашах двигалась скованно, медленно, а её плечи были слишком напряжены. В этот момент она действительно напоминала хрупкую хрустальную статую, готовую разбиться вдребезги от одного неосторожного прикосновения. Михримах глубоко вздохнула. Сердце охватывали тяжёлые предчувствия, из-за которых она и не могла уснуть этой ночью. Они стремительно двигались к кошмару. И она знала об этом, но ничего не могла сделать — как и Фатьма, она беспомощна. При этом у сестры ещё была надежда, а она, Михримах, знала, что её скорее нет, и матушка умирает, продолжая прокручивать в голове тот утренний разговор с ней. Они сейчас словно были заперты в чём-то невидимом и просто существовали, наблюдая за мамой и старшей сестрой, ибо это было единственным, что оставалось возможным и даже необходимым для них. О, всемогущий Аллах, но как же это тяжело… Смотреть и ничего не делать. «И за Хюмашах сейчас идти нельзя? Ты ведь прекрасно знаешь, что нет, — ответила Михримах самой себе. — Она сказала: «нет». Я должна верить в её силу, а не спасать её». — Она грустно улыбнулась: точно так же, как Хюмашах в прошлом верила в маленькую Михримах. Что она усвоила от мамы и сестры? Любовь — это и есть доверие, а не унижение сомнениями. «Попробуем уснуть?» — тихо спросил внутренний голос. — «Да…» — был её короткий мысленный ответ. Открыв двери в свои покои, Хюмашах обвела их долгим взглядом. Всё здесь было в точности так, как она хотела… Её взгляд упал на широкую кровать, и она тяжело сглотнула, непреодолимо проваливаясь в воспоминания: — Хюмашах, тебе уже лучше? — Как мне может быть лучше? — ответила она тогда, едва сдерживая слёзы. — Мой брат ждёт смерти в холодных стенах, а матушка стоит несчастная у дверей дворца! — она сглотнула ком в горле и отстранилась, не позволяя мужу дотронуться до себя. Слыша, как он поднялся с постели. Она села на кровать, говоря ему вслед: — Я поверила тебе, поделилась с тобой самым сокровенным, а ты… Ты рассказал всё Кёсем… — Ты сама говорила, что Валиде — твоя самая большая слабость. В твоей прошлой боли, в Египте, виновата она, и сейчас — виновата тоже она, — совершенно спокойно отвечал Зюльфикяр, глядя на то, как слёзы катятся по её щекам. — И, возможно, всё случившееся — к лучшему. Я верю в справедливость Повелителя. Он примет верное решение, и Искандер не пострадает… Хюмашах зажмурилась, возвращаясь в реальность. Она гнала от себя безжалостные мысли, но их уже невозможно было остановить. — Ты уже тогда меня не видел… — прошептала она в пустоту тёмных покоев. — Не видел мою боль и никак не признавал, не сожалел, что именно ты мне её причинил! Во всём обвинил матушку, которая тогда стояла на коленях, готовая отдать свою жизнь ради защиты брата. А почему ты Искандера не защищал, Зюльфикяр? Он же был тебе названным сыном, ты сам столько раз говорил мне об этом… И почему, о Аллах, почему я не задала тебе этот вопрос тогда?! Ты легко влез в моё прошлое, вытащил его снова на свет, хотя прекрасно знал, что я ненавижу ворошить его. И делилась я с тобой им не для того, чтобы ты использовал его против мамы, а я была твоим оружием против неё! Я снова должна была рассориться с ней, да? — Хюмашах горько усмехнулась. — Ты спокойно хотел использовать мою боль ради своих целей… И даже когда ты всё же спас Искандера, ты спокойно наблюдал, как я оплакиваю брата. В твоей душе практически ничего не шевелилось, а я не хотела этого признать. Гнев на саму себя обжёг горло — ядовитый, удушающий. Она сама впустила его в свою душу и сама позволила ему всё это. Хюмашах резко ощутила, что ей физически нечем дышать. Она задыхалась. Оглушающая тишина, в которой было слышно только её прерывистое дыхание, будто придавила непереносимой тяжестью. Страшно. Тоскливо. Бежать. Не понимая как, она дотянулась до окна и рывком распахнула тяжёлые створки. Прохладный ночной воздух Стамбула мгновенно ворвался в душную комнату, гася зажжённые свечи и яростно взметая тяжёлые шторы. Тьма поглотила покои. Хюмашах, продолжая судорожно дышать, закрыла глаза и подставила пылающее лицо холодному ветру. С губ, словно из самой глубины сердца, сорвался пронзительный, полный отчаяния вскрик. «Глупая…» — пульсировало в висках. Снова и снова она проклинала себя за то, что собственными руками навлекла весь этот кошмар на маму, на брата, на сестёр. Они сейчас страдали вместе с ней, переживали за маму вообще ни за что. Наконец она изо всех сил прикусила губу, до боли впиваясь зубами в кожу, лишь бы заглушить собственные стенания и не позволить себе разрыдаться в голос. Стены этого дворца были отныне пропитаны для неё ложью. А ведь несколько часов назад, в саду Топкапы, она искренне верила, что сможет наполнить эти комнаты опять светом, домашним уютом, тёплым ароматом кофе — ради мамы… Ей будет здесь лучше, чем в Старом дворце. И у неё даже получилось. Ещё час назад, за ужином, всё казалось таким прекрасным, она была спокойна и счастлива. Она не врала! А сейчас эта страшная, звенящая тишина и удушающая темнота абсолютно безжалостно давили на нервы. Каждый угол, каждая тень в этих покоях и коридорах кричали ей о предательстве. Казалось, что она сходит с ума. Не нужно было сюда возвращаться. Никогда. Она снова совершила ошибку и переоценила себя… Нельзя склеивать разбитую чашу, как пыталась она всю их совместную жизнь, кроме первых нескольких действительно счастливых лет брака, — её нужно сразу выбрасывать. Ведь трещина уже никуда не исчезнет. Искандер в темнице был той самой трещиной. Последние годы стали эмоциональными качелями с её судорожными попытками сберечь и сохранить уже разрушенное. И вот она — закономерная, страшная цена её борьбы за иллюзии: она поверила в спасение Искандера, очень хотела поверить, что они вместе, и она сможет, убедит мужа в потенциале брата. Её отказ признать горькую правду: её брак формален, их семьи с Зюльфикяром нет, равно, её жизнь, вся, ведь она больше не заботливая сестра, а убийца брата и какая-то так себе дочь, выжжена дотла. Горло словно было сжато стальными тисками. Воздуха катастрофически не хватало, сердце колотилось так, будто готово было выскочить из груди. Опираясь на подоконник, Хюмашах чувствовала, как её знобит. «Вдох — четыре… Задержка — два… Выдох — шесть…» — в отчаянии шептала она, мысленно пытаясь зацепиться хоть за что-то, за свои знания, тренировки. — «Дышать… Продолжать дышать…» — Она должна заставить себя успокоиться! Её семья здесь, матушке вдруг потребуется помощь, а она… Всё повторится, и она потеряет маму или теперь сестру! Сердце заколотилось сильнее и сжалось. Хюмашах скривилась от боли. — «Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть… Вдох — четыре. Задержка — два. Выдох — шесть! Продолжать дышать! О, Аллах, да почему же не выходит! — мысленно кричала она в панике. — Что она делает не так?!» Много лет назад она научилась контролировать своё дыхание именно для этого, чтобы всегда быть готовой и собранной, и эмоции подчинялись ей, а сейчас… Как это делать по-другому?! Как успокаиваются обычные люди?! Она не знает и не умеет, и не училась этому «по-другому», ибо ей это было не нужно. Тренировки и техники работали в её руках. Хюмашах всхлипнула, из глаз брызнули жгучие, отчаянные слёзы. Паника удушливой волной накрывала её с головой, а она чувствовала себя беспомощным ребёнком, который в один миг разучился делать абсолютно всё, что раньше умел и мог. «Ради Сафие-султан…» — вдруг в ушах эхом отозвался преданный, умоляющий голос Бюльбюля. — «Точно, мама, мамочка… Всё ради неё!» — сквозь рвущиеся из груди рыдания и душащие слёзы воспротивилась панике Хюмашах. — «Стоп!» — яростно, сквозь пелену ужаса приказала она себе. — «Хватит!» И в этот миг ночной стамбульский воздух, ворвавшийся в окно, словно хлестнул по пылающему лицу ночной прохладой. «Держаться… Вдох — четыре… Задержка — два… Выдох — шесть…» — Ещё один вдох. И ещё. Намертво, до побелевших пальцев вцепившись в холодный камень подоконника, Хюмашах сквозь боль заставила себя сделать ещё одно, отчаянное усилие. Вдох. Судорожный, глубокий. Счёт. «Четыре… Задержать на два… Выдох — шесть…» И наконец — сработало. Стальные тиски на горле едва заметно разжались, пропуская спасительный кислород в лёгкие. Медленный, осознанный выдох. Обернувшись, Хюмашах в полумраке комнат наткнулась взглядом на маленький резной столик, стоящий посреди комнаты. Шаг. Боль. Не обращать внимания. Ещё один… Шаг. Она дошла. Дрожащая рука потянулась к огниву. Фитиль крупной свечи, стоящей на столе, неохотно занялся, и колеблющийся огонёк выхватил из темноты широкую кровать. Резкая, стреляющая боль в пояснице заставила Хюмашах замереть на полувдохе. Со стоном она с трудом устояла на ногах, потянулась к спине и тяжело облокотилась на край стола, перенося вес на руку, чтобы хоть немного разгрузить сорванные мышцы. «Я не лягу в эту кровать! В этом дворце! Никогда и ни за что!» Каждый камень этого места для неё был омыт кровью Искандера, в которой бывший муж её испачкал. «Ох, и где твои принципы были раньше, — прозвучал в голове безжалостный ответ собственной совести. — Я даже так горжусь тобой этой ночью! Но если ты сейчас не ляжешь, то завтра утром не сможешь даже подняться, не говоря уж о том, чтобы подать матушке руку, когда она будет ей нужна!» Хюмашах с горечью покачала головой. И в этот момент влетевший в покои ветерок заставил пламя свечи дрогнуть. Луч света скользнул в сторону, выхватив из темноты резную раму большого напольного зеркала. Она медленно выпрямилась и замерла от пронизывающей тело боли. «Иди…» — приказала она себе упрямо. Шаг. Пальцы левой руки судорожно впились в ткань уже влажного платья на пояснице. С трудом она подошла ближе, вглядываясь в полумраке комнаты в собственное отражение. Из серебряной поверхности — смотрело её бледное, заплаканное лицо с тенями под уставшими глазами, в которых горел какой-то лихорадочный блеск. Она медленно подняла руки и, нащупав пальцами тяжелый металл на голове, сняла корону и положила её на столик с шумным выдохом. Волосы тяжелой волной упали на плечи, рассыпаясь по платью, и Хюмашах нахмурилась. Среди золотистых прядей отчётливо серебрилась нить появившейся седины. Её не было ещё несколько дней назад. Она коснулась этой седой нити, смотря на неё не с разочарованием, а с горьким осознанием — это шрам. Дрожащими пальцами она сняла серьги, кольца и открепила брошь-лилию, подарок сестёр, бережно положив её рядом с короной. Хюмашах опустила взгляд ниже и коснулась губ. На них запеклась тёмная кровь — ещё один шрам её недавней борьбы с собой. Её не перетянули на другую сторону в открытом бою, это было бы невозможно, но её использовали втёмную. Ладно бы один раз, но она позволила совершить это дважды — это было унизительнее любой казни. Она стала тропинкой для Кёсем и Зюльфикяра, дорогой к убийству Искандера и болезни мамы. И они знали, что она будет этой тропой! Знали! Осознание этого и было её ментальным адом. Хюмашах закрыла глаза, сдерживая слёзы, и её передёрнуло от самоотвращения. Гнев, холодный и едкий, поднимался из самой глубины души. «Глупая ты, а не дочь Сафие-султан!» — пронеслось в мыслях. Она позволила превратить свою жизнь в искусную ложь, потому что слишком сильно хотела в неё верить. Это её вина! И теперь она была заперта в теле, которое разваливалось, в месте, которое было ей противно, и с прошлым, которое её сжигало. Она потеряла Искандера, она… Из груди вырвались надрывные всхлипы. Хюмашах заплакала. Сейчас вынуждена просто смотреть, как угасает мама. От собственного бессилия и отражения стало тошно: «Ненавижу… Ненавижу тебя…». Проглотив очередной всхлип, она судорожно сжала руку в кулак и из последних оставшихся в ней сил ударила в серебряную поверхность, вдребезги разбивая зеркало и рассекая ладонь до крови. Под пронизывающий звон отражение разлетелось на острые осколки, что рассыпались на полу. В тот же миг руку прошила резкая боль, подействовавшая как холодный душ, и по ней потекла горячая кровь. Разомкнув пальцы, Хюмашах посмотрела на окровавленную ладонь. «Тише, тише… Соберись, — запульсировало в висках. — Нельзя, чтобы об этом кто-то узнал. А особенно — мама». Дрожащей рукой, пачкая ткань платья кровью, она достала из рукава шёлковый платок и принялась судорожно, превозмогая боль в ноющей пояснице и ране, перевязывать порезанную ладонь. Зубами затянув узел, она постаралась вновь выровнять дыхание. Она всё контролирует. Рана перевязана. Кровь сейчас остановится. «Я — сильная. Я справлюсь». Но стоило ей замереть в наступившей тишине, как стены дворца словно начали наваливаться на неё, будто каменный склеп. Адреналиновый обман физического шока действовал недолго. Он не остановил панику — лишь подлил масла в огонь боли. В ушах оглушительно зашумело, сердце заколотилось где-то в горле. Дышать опять стало невозможно. Душно. Этот дворец душил её, выпивал по капле. Всё. Ей было невыносимо, смертельно плохо в этих проклятых стенах, где каждый угол был пропитан ложью и родной, её кровью — а теперь ещё буквально. Теряя остатки самообладания, не обращая внимания на боль, Хюмашах бросилась к тяжёлым дверям. С силой толкнув их, она выскочила в пустынный, погружённый в ночную тишину коридор, убегая, не разбирая дороги в поисках спасения от самой себя…