Часть 1

*** Ринчин в очередной раз приложился к курительной трубке, утопая в белесом тумане наполненном ароматом жжёной травы. Было время, когда Уланов курил каждый день, садясь рядом со стариками, прямо у берегов родной Уды, в мягких переливах речной воды теряя счет и без того скоротечному времени. Затёртая трубка, некогда чернильного цвета, с которой краска уже отцвела с годами, мягко нагрелась в руках. Трубке пошёл уже и не один десяток лет, дар его единственной жены. Сарантуя родилась в удинском остроге, в 1676 году, 21 декабря, в одну из самых холодных ночей зимнего солнцестояния, унесшей в последствии жизнь её матери, через неделю после борьбы за жизнь. Девчушка, из несмышлёного воробья, росшего с отцом и братом охотниками, быстро переняла их ремесло, стреляя из лука чуть ли не лучше, чем многие мужчины. К шестнадцати годам, расцветя подобно алой степной саранке, она осталась для Уды ребёнком, которому он дал имя, держа на руках окровавленное, дрожащее дитя в воющую декабрьскую ночь. *** — Ноён! — Вместе с заливистым смехом в Ринчина летит кулёк сероватой ткани, в которую что-то было завёрнуто, — Улаалзай тугооб! И правда, в ткань были завёрнуты белые корни саранки, очищенные, омытые, с раскрывающимися, точно лотос, долями. Юная дева была всегда необычайно привязанной к своему спасителю. Ринчин ценил её, нередко теряясь в детской наивности и доброте. — hайн даа, басаганин. Аба даа, ба, ахай даа суглуулагуш? Тонких черт в ней было мало, выросшая в суровых условиях, она была подобна иве, гибкой и стойкой. Однако, чёрные волосы, что сливались с небом только в самую непроглядную ночь и скромная улыбка на смуглом лице подчёркивали её степное обаяние. Дугар часто говорил, что однажды она станет прекрасней всякого пейзажа их необъятных земель. — Танда, ахайда, абада, хэнишье мартаа угы. — Она как маленький ребёнок перечисляла дорогих людей, в какой-то мере передразнивая Уду. Даже спустя столетия Ринчин не мог винить себя в слепоте. Он мог видеть все глубинные чувства в сердцах людей, а любовь Сарантуя прошла мимо, как пугливый зайчик. В тоскливой мелодии её «Сууха хуур» пел не только о песни степей, но и о грусти одиночества. О томительном ожидании она пела в своём сердце, пока один день сменялся следующим. — Ноён, — Плакала она, держась за подол его дэгэла , — бии хадамда гараhа ухэхэб! Ноён! Абадам хэлэгты! Хайрлыт намай! Ринчин растерялся. Кто бы мог подумать, что шестнадцатилетняя Сарантуя сбежит со свадьбы, чтобы плакать у его ног, моля о пощаде. В детстве она была такой же, обижалась по любому поводу и скорей бежала плакаться брату или Улан-Удэ. Быть может, именно то молчание она расценила как предательство, а потому, её некогда яркие, как солнце на рассвете, глаза, погасли. Сарантуя погасла в тот день, позволив перепуганным родственникам забрать себя. Обида девушки была глубже байкальских глубин, она так и не написала ему с той поры ни одного письма. Тоска по дням юности и детства Сарантуя была сильна, ведь она выросла на его руках, как дражайший самородок. Даже несмотря на плохое расставание, Ринчин не переставал волноваться о девушке. — Ахай? — Только не говори, что не понял… — В глазах старшего брата, младшие навсегда несмышлёные дети. — Юун? — Спросил Ринчин, ставя перед братом чашу с молочным чаем. — Шамдаа дуратай байга! В далеких воспоминаниях Сарантуя обещала стать его женой. Обещала своё сердце и душу, одного не поняв, как болит сердце её отца. У городов нет ни начала, ни конца, ни детей, ни родителей, такова истина, которую несёт Москва. Такова их сущность, а потому, зачем им нужны были чувства? Для чего нужна была эта любовь?