I.

Едва перешагнув порог своего дома, они попрощались. Это прощание, такое нелепое и театральное, заставило бы Элизабет расхохотаться, если бы только уголки её губ так отчаянно не дрожали. И как она благодарит собственные губы! Засмейся она сейчас, при слугах – и завтра всё высшее общество ещё раз узнает, как опасно бракосочетание с людьми низшего круга. Смешная условность. Далеко не последняя из тех, с которыми ей придётся свыкнуться в этом доме. Что же, такова цена её счастья. Такова цена, которую платят все Золушки, попадая в чужеродные для их простых душ дворцы. – Доброй ночи, миссис Дарси. – Доброй ночи, мистер Дарси. Перед тем, как он поклонился, она ловит блеск в его глазах. Конечно же, он её разгадал. С первого знакомства они только и занимались тем, что разгадывали друг друга, вот только на том провинциальном балу она никак не могла представить, чем обернётся эта традиция. Он видит, как дрожат её губы, как она закусывает их в отчаянной попытке что-то скрыть. Он видит, что ткань её платья измята под её пальцами. Он видит, как она покраснела, покраснела так густо и горячо, что на лбу выступила россыпь из капелек пота. Он не спешит уходить, предпочитая этому пристальное за ней наблюдение. Так что ей приходится развернуться первой, чтобы тут же снова ухватиться за ткань платья и смять её. Ей кажется, что все слуги улыбаются. И абсолютно каждый из них понимает, какого рода этот спектакль. Только домоправительница оказывается достаточно опытной в подобных делах, чтобы не смутить Элизабет выражением собственного лица, и за это удостаивается благодарной улыбки. Мистер Дарси всё ещё даёт кому-то из них распоряжения, когда она оказывается на верхней лестничной площадке. Предпочёл задержаться. Показывает ей, что у неё есть время собраться и свободное пространство? Возможно, потом, когда уйдёт смущение, она даже найдёт правильные и достаточно завуалированные слова, чтобы отблагодарить его за это. А пока она поднимается ещё выше. Счастье, что её комнату показали ей во время предыдущего визита в поместье, так что теперь никто не должен её туда проводить. По правде говоря, она бы предпочла обойтись совсем без горничной, но и к ней придётся привыкнуть. В конце концов, это всего лишь абсолютно логичное последствие её облачения в новые платья и корсеты. Один из таких корсетов и теперь мучительно сдавливает её грудь, мешая дышать. Наконец она находит заветную дверь и переступает порог комнаты. Комната уже ждёт её, еле ощутимо мерцая в огоньках свечей. Белое дерево, хлопковая постель и еле ощутимый запах цветов, зеркало на стене, окно за светлыми, невесомыми шторами. Это совсем не вычурное, бесконечно тонкое изящество. Изящество, такое несвойственное богатым домам. Кто привил ему такой вкус? Она подходит к окну и так и стоит, рассматривая шторы, поглаживая шторы, пытаясь думать только о шторах. Это увлекательное, достойное светской беседы размышление прерывает стук в дверь. Элизабет так сильно вздрагивает, что чуть не обрывает воспетую в её мыслях штору. Что же с ней стало? Что стало с её уверенностью, с её бойкостью, с её невозмутимостью? Исчезнет ли оно наутро, возвращая ей прежнюю себя? Но ведь ещё рано. Ещё решительно рано, и всё не должно произойти вот так, решительно не должно. А ей ничего не остаётся, кроме как пробормотать хриплое "войдите". Обернувшись, она видит юную, худенькую, чем-то странно напоминающую её Лидию, – или, может, она просто успела соскучиться, – девицу в белом чепчике. Та поклоняется так по-детски, так преданно и неуклюже, что чуть не падает на землю. – Доброй ночи, леди. Меня не представили Вам, ведь наняли только неделю назад... я... Элизабет кивает ей так увлечённо, что не слышит ни одно из её слов. А когда девица умолкает, для верности кивает ещё несколько раз и в три шага переходит на середину комнаты. Девица снимает с её плеч меховую накидку и ловко перекидывает её себе на руку. С креплением платья дело идёт хуже: её руки всё ещё слишком маленькие для крупных пуговиц и туго завязанных лент. Впрочем, как бы долго она ни возилась, стараясь ничего не порвать, Элизабет отчаянно не хватает и этого времени. Пока девица справляется с платьем, она ещё может убедить себя, что всё в порядке. Но платье неизбежно опускается на пол, и из него неизбежно приходится выйти, оставаясь в корсете и нижних юбках. Тут её дрожь становится совсем крупной. – Леди, Вам холодно? Вам принести на ночь ещё одеял? – Немного. Но я лягу и всё будет в порядке, не утруждайтесь, Вы, а-а... – она беспомощно разводит руками. – Мэри, – несмотря на обязанность прислуги быть сдержанной, она обнаруживает на личике какую-то детскую обиду за то, что её имя не запомнили сразу. Элизабет еле заметно улыбается. Всё же они двое здесь новенькие. С корсетом получается проще. Слишком просто и слишком скоро. Элизабет чуть не задыхается свежим воздухом, заполняющим лёгкие. Она смотрит вниз, на своё тело, и видит на коже выдавленные корсетом красные линии. Её коже теперь настолько свободно, что она даже забывает смутиться. Но очень скоро девица снова напоминает ей о себе, когда вниз одна за одной падают нижние юбки. Так она и остаётся стоять, совсем обнажённая перед этой девчонкой, только с нелепо торчащей в волосах диадемой. Ветер окутывает горячую кожу, пронизывая её насквозь. Что же она медлит? А если он зайдёт сейчас, если зайдёт без стука? Её разгорячённой голове кажется, что Мэри её рассматривает, а на деле она просто замешкалась, думая, снимать ли диадему. Наконец она, видимо, решает, что это дело надо оставить другому человеку. Развесив её вещи, Мэри достаёт из комода ночную рубашку. Элизабет беспомощно поднимает руки, позволяя надеть её на себя. Следом она снова убегает к окну, ничего у неё не спрашивая и не смотря в глаза. Там она так крепко и любовно сжимает мягкую ткань штор, словно не виделась с ними много лет. А за спиной Молли, ой, или, кажется, всё-таки она Мэри, или Матильда, она совсем не помнит, но это и не важно – эта девчонка разжигает камин и расстилает постель. Вскоре, снова слишком вскоре её возня прекращается, но она не уходит. Элизабет приходится снова нарушить свои планы и преждевременно отвечься от штор. Она оборачивается и видит, что девица с окончательно забытым именем замерла посреди комнаты. Элизабет прищуривается, не понимая, чего от неё хотят. И тогда девица, краснея, еле заметно кивает в сторону кровати. Элизабет подчиняется молча. Она старается не угадывать, о чём теперь думает девица, в юной голове которой подобные сцены ещё не потеряли новизну и не затёрлись в своей заурядности, как это бывает с пожилыми горничными. Здесь запах цветов усиливается, совсем её окутывая. А вместо штор она теперь может измять простыню под своими руками, пока девица укрывает её одеялом. Раскланявшись, та наконец уходит. Правда, она забывает задёрнуть шторы на окне, но Элизабет не собирается её звать. Ей надо побыть одной. Как часто в отцовском доме она закрывалась в своей комнате на всю ночь, чтобы подробно всё обдумать и превратить сумбур эмоций в стройные ряды аргументов. Теперь это невозможно. Но она воспользуется этими минутами, чтобы рассмотреть поверх одеяла свои руки в широких рукавах рубашки и успокоить дыхание. Ровнее. Ровнее. Ровнее. Ведь она леди. Стук. Но девица только ушла, значит, она что-то забыла, забыла и так скоро вернулась. Элизабет убеждает себя в этом, хотя прекрасно знает, что горничные так не стучат. Но она пытается что-то себе доказать, ей это слишком необходимо, ведь иначе она никогда не решится сказать хриплое "войдите". А следом повторить ещё раз и громче, ведь в первый раз её, кажется, не расслышали.