Саркастичное

Сударыня изволила танцевать. Вокруг свет и канделябры, развешенные по стенам, мишура, ковры, помпезные столы, сонаты и однострочники скрипачистов, много золотом извазюканых юбок и сюртюков, вино, шампанское, пару-сотня натянутых улыбок. Миледи пританцовывает одной в особенности отвратительной мелодии, будучи опьяненой настолько, что и блеяние комара благосклонно казалось протянутой песней ангельских божеств, улыбается так, чтобы зубки торчали наружу, чтобы кусь — и нет в радиусе пяти метров особо одарённых огромными носами, но не особо — огромными мозгами. И п-ри-тан-цо-вы-ва-ет-тан-цо-вы-ва-ет ножкой раз-раз, каблучком два-два по ламинированному паркету, да по дорогущим ботиночкам нежелательным три-три. На душе прекрааааасно тянет канитель невыполненных дел и обязательств, на что благосклонная леди в смущении скромнится и робким жестом, которым тупятся воспользоваться, да и не принято вспоминать вообще в культурном светском обществе, весело шлёт всех в дикие леса с анакондами и непроходимыми лесами. Нахер, если короче. А сударыня руками плещет, мол, ну а что — видите ли, господа, мир такой — князья пользуются данной им божеством властью вести за собой народ наш, музыканты — нотами, мелодией, музой, ими пойманной, и танцем, великие самураи — чтоб бог их простил — честью и славой. А вот, мол, леди дворянская благосклонная и мирская пользуется всём, что после них, презренных, осталось. А как очередь и до неё дошла — так и не дошла, ибо она на раздачу так и не появилась — опоздала, потом и лень обуяла, и осталась сударыня в доме отцовском — какая трагедия! — наслаждаться жизнью. Оправдание никогда это, если говорить с честностью и без лести, не работало — но звучало-то, ох, звучало! Высшее общество состояло в основном из неприемлемо скучных старичков с частичным сдвигом ума, отчаянно не желавших выходить на заслуженный долгим и честным (не честным) гордым (не гордым) путём отдых. В высшем обществе люди вообщем предпочитали отдыхать либо вечерами на хуторе, либо в гробу. И, зная не понаслышке здешние вечера и хутора, второй вариант представлял из себя более заманчивую нишу. А молодняк в культурном окружении — эх, это же молодняк! — красивые — черт знал, что делал! — элегантные, собранные и ни капли не амбициозные картофелины, гонющиеся за наводкой родни и эфемерной властью. Таких людей в особенно узких кругах леди и её личных тараканов было принято называть мудаками. Поэтому леди с двойной вежливостью просит уйти надоедливо шумевших вокруг дворянок. Интересно, что шума становится больше, и оскорблений в её адрес незаслуженно двоятся с потрясающей скоростью (леди даже сравнивает говорящих с петухами — вот уж кто самая быстрая и голосистая сволочь в её жизни) — дурные они, всё же, эти ваши дворянки — вежливо облить вином ещё, вообще-то, и учится надо! Возможно, маман при словах о правильном разделении ресурсов, втолковывая их настоятельно дочери, имела ввиду не это. Возможно, четыре бутылки шардоне не стоили того, чтобы быть так нагло использованными в тот день. Возможно, воскресная школа для сестры миролюбивой и столь преданной была дана не для того, чтобы в тот знаменательный момент крестить окаянных, налезающих на рожон конфликта, обливая, на минуточку, дорогим алкоголем на манер святой воды. Зато желающих развязать жаркое пламя войны резко поубавилось. Затопило, так сказать. И дышать то как легче стало! А то несуразно как-то ходили тут достопочтенные гости, духами своими воняли, аж тошно становилось, да ноги подкашивались. Пожалуй, вдохнуть порыв духа свободы или, для начала, простого человеческого чистого воздуха нужно ещё заслужить, с боем пробившись через жестокую войну, где главное оружие — авторитет и действительно острые болючие локти. И миледи тан-це-ва-ла, тан-це-ва-ла одна, притоптывая каблучком по паркету, видя, как названные женишки вежливо обходят её по ширине бального зала, с очень похвальной старательностью стараясь не смотреть в её неописуемые глаза. Никто на этом несомнительно по-королевски пышном балу не горел желанием заполучить сударыню в свою пару. Ах, нет, стойте, один паршивец всё-таки был. В любви, как на войне — произнёс однажды гениальный мыслитель, и, леди считала, был отнюдь не прав в своих словах — в любви, как в танце, где двое настойчиво со слепящими улыбками до хруста костей пытаются отдавить ноги друг другу. Особенно если ваш партнёр, донельзя вовремя понявший незамысловатый ритм, переставляет в партии ноги так, что покрытые дорогой пошивкой сапоги возмутительно остаются нетронутыми. И в целом, на него глядя, на язык всё «юродивый» просилось — тихо стоит, глазками мигает, а потом берет и заламывает руки за спину до хруста, и смотрит так, что невольно назад попятиться хочется. Сударыня, очевидно каждому, не пятится, растирает красные ладони, непозволительным образом тронутыми чересчур наглыми следами, ухмыляется, шарахнувшихся в сторону баб провожает взглядом и в обязательном порядке обещает самой себе подсыпать всякую гадость в напиток неугомонного, лишь для того, чтобы месть, для разнообразия, восторжествовала. *** — Вы, позвольте сказать, милейший, выглядите слишком счастливо для того, кто столь досадно получил оплеуху минутой назад. — Вашими молитвами, миледи? — Разве что к Дьяволу, обессудьте! Воскресеньем раньше мне казалось, что пентаграмма для вызова не действовала, однако, увидев вас… — Испытали религиозный конфликт? Бросьте, сударыня, я к вам из ада, преисподняя плачет по вам. Мы вместе сгорим дотла, давайте веселиться. Что в стакане, кстати? Ни за что не поверю, что вы бросите меня на произвол судьбы без отмщения. — Чай с бергамотом и сюрпризы жизни! А в моём? — Просто коньяк. Меня, честно, пугает ваше умение находить чай во время анонимного собрания дворянских алкоголиков. — Один из моих многочисленных ненужных талантов. Привыкайте, раз уж нам вдвоем выпало в аду гореть. Ах, да вы пейте, пейте, что ж вы медлите то? Изволим сегодня, как вы сказали, веселиться, дорогуша, всё же, месть — это блюдо, что подаётся горячим. — Может, холодным? — Нет, милый мой, горячим. *** Сударыня изволила танцевать, и сударыня танцует под вальсы, одиночные арии, элегии, застольные и ноктюрные. Она изволит знать, что никто не наблюдает, кроме него. В один день она обязательно сгорит в аду, но, наверное, не сегодня. Мир летит к чертям и она провожает ему вином, крестя несуразных людишек, утопая в ощущениях нескончаемого чествования. Жизнь кажется идеальной. Танец подходит к концу и начинается снова. Балу нет ни конца, ни края.