1.

      Война окончена. Для каждого она принесла свои неимоверные потери и утраты. Каждый мог ощущать дистимию, которая вот-вот окунёт их с головой. Каждый мог захлебнуться в своих непрерывных страданиях. Каждый перенёс столько боли, что был сломлен внутри…

Май. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год.

      После победы над Темным Лордом, всё постепенно начинает становиться на круги своя. Орден благополучно празднует победу и отходит от пережитого стресса. Многие получили награды и медали, а некоторые стали достаточно известными героями. Почти всех Пожирателей Смерти приговорили к заключению в Азкабане, лишь немногих смогли оправдать.       Запятнанная репутация Малфоев опустилась ниже некуда. Люциус был слишком приближен к Темному Лорду, что поспособствовало такому сильному падению прежнего имиджа их семьи. Над Люциусом недавно проводили суд Визенгамота, и он был приговорён к двадцати годам колонии строгого режима в Азкабане       Малфой-Мэнор был опустошён. В нем оказалось смертельно тихо, лишь домовики изредка мелькали в пространстве огромных комнат. Весна стояла на дворе в самом разгаре: птицы напевали мелодичные песни, а цветы и созревшие почки распускались, окутывая ароматом весь необъятный сад Малфой-Мэнора. Деревья пышно убраны в яркие зелёные одежды. Под ними всюду густо растет трава, усеянная цветастыми огоньками весенних цветов: маков, колокольчиков, клевера, пижмы, ромашки, ноготков… А над ними порхают бабочки, и жужжат всякие мурашки.       Нарцисса находилась не в самом хорошем расположении духа — война не прошла для неё бесследно. Бессонные ночи, проведённые в глубокой тоске, давали о себе знать: тёмные круги под глазами, чрезмерная худоба. Вся прошедшая война слишком сильно сломила её, навалилась на плечи неподъёмным грузом. Где-то внутри неё ломалось что-то более хрупкое и такое неосязаемое. Она настолько разочаровалась в людях, что пыталась найти в каждом человеке какой-либо подвох, лицемерие или корыстный обман. Усвоив все предыдущие уроки, она стала находить именно то, что искала.       Она чрезмерно устала угождать и проводить время с Волан-де-Мортом, который то и дело буквально высасывал из неё последние остатки жизненных сил. Она устала жить в страхе. Она старалась. Старалась восстановиться, обрести новый смысл жизни. Старалась подняться с колен после войны… Но всё слишком бессмысленно — она осталась одна.

Одиночество убивает куда сильнее любого Круцио.

      Её вечная опора, поддержка и любовь всей её жизни находится за решёткой. Что делать дальше, она просто не представляла. Такая безысходная ситуация пугала ее, она уже отчаялась. Она ждёт помощи от Люциуса, но он в Азкабане. В этот раз он ей не поможет, в этот раз она должна справиться сама, ведь отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Июнь. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год.

      Прошёл месяц после окончания войны, но Гермиона никак не могла восстановиться, не могла прийти в себя. Девушка сильно выдохлась за время войны, она растеряла всё. Все искры, пылающие ярким огнём в глазах, больше не загорались согревающим тёплым светом.       Она стала совершенно другим человеком — с новым видением мира и разбитой душой.       Гермиона ненавидит людей, которые говорят, что это пустяки, по сравнению с тем, что пережили они. Кто-то может сломаться от накопившейся работы, а кто-то и после войны сможет обрести новый смысл жизни и построить всё заново. Просто каждый человек имеет свой индивидуальный предел, и с этим уже ничего не поделаешь.        Она изменилась. Война изменила её: из неугомонной и любопытной девочки она превратилась в молчаливую и спокойную девушку, скрывающую свои эмоции за маской безразличия и гордости, но внутри она осталась такой же нежной и ранимой. Если бы хоть кто-нибудь знал о том, как она кричит в своём молчании… Мало кому удавалось узнать её настоящую и искреннюю, а если честно — никому. Никто так и не попытался сделать этого после войны.       Люди редко замечают внутренне сломленного человека, насколько он истощён; они думают, что, если ты молчишь, не говоря никому о своих проблемах, значит, у тебя их нет.       Друзья, которым она так доверяла, была с ними настолько искренна, жизнями которых она дорожила больше своей. Гарри и Рон. Но где они сейчас? Они бросили ее. Оставили на произвол судьбы, до неё нет никому дела. Все, к кому мы привязываемся, открываем свою душу и которым рассказываем всё свои переживания, по итогу становятся нашим наказанием на очень долгое время.       Когда-то давно она думала, что Рон — её судьба, её возлюбленный, тот, с кем она проведёт вечность. Но война сломила и его. Он тоже сильно изменился — так, что отказался от неё. Он просто захотел свободы. Захотел сбежать от всего мира, от всего, что его окружало. Война унесла слишком много близких ему людей.        Рон ушёл первым. Однажды просто собрал вещи. Молча, почти не глядя на неё, он вышел за дверь. Он попрощался с ней после окончания войны и уехал — далеко, ото всех, подальше от проблем. Уехал. Просто уехал. Война вычерпала его до самого дна, оставив только звенящую пустоту, которую он не знал, чем заполнить, — и, кажется, уже не хотел знать. Гермиона не сердилась на Рона и не была обижена. Она всё понимала — по крайней мере, так она себе говорила. А сама всё ждала и надеялась, что он объявится, что он придёт, что он хотя бы спросит, как она себя чувствует. Они ведь должны были вместе справиться с этим. Должны были помочь друг другу — или это только в её голове? Но ответа не было, а надежда становилась всё тоньше, пока не превратилась в едва тлеющую искру.       А Гарри... Гарри отдалялся от неё медленно, почти незаметно — наверное, это было самое страшное. Сначала он просто стал реже писать, потом реже отвечать, а после окончания войны и вовсе исчез в сиянии собственной свадьбы. Теперь у него была Джинни, семейная жизнь, полная жизнерадостных улыбок и звонкого смеха — всего того, на что у Гермионы не осталось сил. Он не вычеркнул её из жизни, нет. Он просто перевернул страницу, а она осталась на полях. Возможно, раньше она бы пришла к нему и рассказала всё — о бессоннице, о пустоте, о том, как страшно оставаться одной, когда внутри всё ещё идёт война. Но сейчас всё было по-другому. Она скучала по старому Гарри — заботливому, сострадательному, тому, кто смотрел на неё и видел не героиню войны, а просто Гермиону. Но как раньше уже не будет, и это доставляло особую, ни с чем не сравнимую боль.       Она часто поддавалась рефлексии — размышление о собственном психическом состоянии казалось куда важнее любых непосредственных забот. Мысли утекали глубоко в подсознание, в Хогвартс, в те счастливые моменты, когда друзья ещё были рядом.       После войны она так и не смогла отыскать родителей, и это разъедало её изнутри, как кислота. Она знала адрес, который оставила им, когда стирала память: маленький дом на австралийском побережье. Но когда она добралась туда спустя месяц после битвы, в доме жили чужие люди. Соседи сказали: пожилая пара съехала полгода назад, не оставив нового адреса. Гермиона стояла на пороге чужого дома, сжимая в руке их фотографию, и чувствовала, как внутри что-то ломается — не с треском, а тихо, почти беззвучно. Она стерла им память, чтобы спасти, а в итоге потеряла навсегда.       От семьи остались только тёплые воспоминания — они и были её единственной мотивацией продолжать поиски. Мать… Её бесконечно творческий характер напоминал улей с пчёлами, которые то кусали до крови, то бескорыстно угощали мёдом, признаваясь в любви. Отец был жестоким ангелом с милосердным демоном внутри. Они до безумия любили Гермиону. Поддерживали, помогали, заботились. Были друг у друга целым миром. Были одним целым. А теперь она даже не знала, в какой точке земного шара они встречают рассвет и помнят ли вообще, что у них была дочь.       Однажды девушка их отыщет. Однажды они вспомнят о ней. Однажды она вновь сможет почувствовать теплоту нежных рук мамы и оберегающие объятия отца.       С тех пор она осталась одна. Ощущение ненужности не покидает ее уже, казалось, вечность … А ведь прошло уже достаточно времени, хотя, кто устанавливает временные рамки, ведь каждый понимает свою боль по-своему. Скорее всего, тоска по родителям уже никогда не оставит ее. У неё нет никого, кто мог бы поговорить с ней и поддержать. Она с каждым днём всё больше закрывается в себе, а также почти перестала улыбаться и искренне смеяться. Она просто гаснет на глазах у всех, но никто этого не видит, или не желает видеть…       Иногда ей снятся душераздирающие сны, связанные с родителями. Эти сны — то, что мотивировало её, то, что придавало сил идти дальше. Только во сне она могла думать, что родителей всё ещё можно найти. Ей нравится жить во сне, в мире грёз, прибывать в тех днях, когда было всё хорошо, когда все друзья были с ней, когда она не была одинока, когда она была нужной. Но самую большую душевную боль приносят нам наши собственные фантазии, мечты, воспоминания и иллюзии.       Ее никогда не учили самому главному: как перестать отдавать себя людям полностью, без остатка, как не нервничать из-за пустяков, как справиться с неудачами или внезапно нахлынувшей депрессией, как засыпать до полуночи, когда тебя душат воспоминания, когда ты пытаешься обходиться без самых важных людей в твоей жизни. Почему её не научили этим, действительно важным, знаниям?       Минуты текли медленно. Радостные воспоминания осели глубоко в сознании, и она держалась за них изо всех сил, чтобы не утонуть в пучине бессмысленных истерик. Ничего нового уже не будет — не будет ничего лучше пережитого.       Гермиона была чересчур бледной, прежде ярко выраженные веснушки теперь почти сливались с блеклым цветом кожи, её кровеносные сосуды были расположены близко к тонкой, буквально субтильной, коже, из-за чего вид выглядел ещё более болезненным. Она была чрезмерно костлявая, но никаких заболеваний на подобии анорексии не было. Каждый раз она проводила время в лесу, от чего её кудрявые волосы тёмно-оливкового оттенка, развивались на ветру и становились похожими на птичье гнездо. Поэтому она давно приняла решение закалывать или заплетать непослушные волосы. У неё были достаточно сильно выделенные синяки под глазами, цветом шоколада в пылающем огне, настолько уставшими от ночного чтения или бессонницы.       Она читала книги, чтобы забыть о своей жестокой действительности и погрузиться в мир иллюзий. Это ведь нормально? Так проще заполнить пустоту в груди, оставленную войной. Можно забыться на несколько часов, почувствовать себя кем-то другим, кем-то более счастливым, кем-то, кто не пережил столько душевных падений. Иногда, между двумя или тремя часами ночи, она сидела и потирала опухшие красные глаза, чуть что, сразу наливающиеся слезами. Это было ее постоянным занятием. В голове полный беспорядок. Мириады мыслей кружились в крохотной голове. Одна мчалась за другой, и ни за одну Гермиона толком не может уцепиться. А под рёбрами, где, говорят, находится душа, растёт большое и мрачное чувство тревоги. Она боится. Боится, что ее же мысли и воспоминания вновь причинят ей невыносимую боль. Она боится, что, однажды, после очередной истерики, уже не сможет остановиться вовремя и всё закончится, так и не начавшись.       Каждую неделю она приходила в лес, около их города, чтобы остаться одной, чтобы не слышать крики болезненно шипящего сознания, крики немой пустоты, разъедающей ее изнутри, чтобы сбежать от всех проблем и почувствовать спокойствие. Она сидела под деревом и чувствовала себя маленькой, не тронутой временем, девочкой. Было безмятежно тихо, девушка сидела на траве и читала книгу. Все её мысли и чувства были сейчас на поверхности. Она редко позволяет чувствам брать верх над собой, но такие вещи, как книги, заставляют чувствовать себя живой. Только здесь, вдали от всего мира, она могла сдаться и снять с себя фальшивую улыбку и дать волю своим слезам.       Гермиона всегда была сильной, всегда выдерживала достойно все испытания судьбы. Война окончена, значит, нужно начинать новую главу своей жизни. Нужно пытаться жить дальше, нужно вновь начать общаться, нужно постараться снова чувствовать радость. Нужно полюбить себя так, как не смог никто другой.       И она поверила в себя. Смогла подняться. Смогла преодолеть — она всегда была волевой, и это качество до сих пор держало её на плаву. Она справится — в конце концов, всегда справлялась. Если не исцелить себя сейчас, ничего вокруг не изменится. Она так и останется жить в той битве за Хогвартс, так и будет переживать утраты вновь и вновь. Ведь всё, что приходит из внешнего мира, начинается изнутри.       Гермиона была амбициозной девушкой. Она хотела работать в Министерстве Магии, но начинать с такого уровня пока рано — она ещё не оправилась. Когда-нибудь потом, когда затянутся раны, она обязательно займёт должность, которую заслуживает: героиня войны с безупречной репутацией, и ее безусловно примут на любую должность.       Но сейчас… Сейчас она хотела простоты. Хотела пожить в удовольствие — просто жить, не задумываясь, что будет завтра или через месяц. Она будет работать в маленьком книжном магазине в небольшом маггловском городе — в том самом, что останется частицей памяти о родителях и будет согревать её изнутри. Будет работать, читать, трудиться над своим моральным состоянием. Это своего рода отдых, ведь просто отдыхать она не может, она вечно придерживается установленного ее родителями правилу, что отдых должен быть просто сменой деятельности, а не бездельем.       Родители всегда говорили: цель жизни — прожить её так, как считаешь нужным. Проживать каждый день, не теряя ни минуты драгоценного времени, потому что в старости ты будешь жалеть о бесценных днях, прожитых напрасно. После себя нужно что-то оставить — то, ради чего ты жил.

***

      Сегодня понедельник. Первый рабочий день. Гермиона чувствовала себя куда лучше, чем в замкнутой серой квартире на окраине. Книжный магазин оказался не таким уж маленьким: полноценный этаж со стеллажами, разделёнными по жанрам, и цокольный отсек, где в стеклянном сейфе с регулятором температуры и влажности хранились редкие и коллекционные издания — некоторые настолько старые, что, казалось, рассыплются от одного неосторожного прикосновения. Были здесь даже первые издания. Магазинчик больше не выглядел хрупким — теперь он представлялся Гермионе чем-то историческим, драгоценным, почти сакральным.       Она прошлась вдоль стеллажей, разглядывая полки и небольшую зону отдыха, где посетители могли посидеть и обдумать покупку. Запах старого дерева, бумаги и едва уловимый аромат кофе обволакивали пространство, делая его почти живым. Здесь было тихо и спокойно — то, чего не хватало так долго. Тревожность, впрочем, никуда не делась, но хотя бы ослабила хватку.       Гермиона выпила зелье, не задумываясь о вкусе, — боль впитывалась в каждую клеточку и не давала существовать иначе. Она пила успокоительные уже достаточно давно, пыталась отказаться, но без них не могла ни концентрироваться, ни просто подняться с кровати.       Она усердно приступила к работе. Сидела за кассой, принимала заказы, улыбалась каждому посетителю — жизнерадостно и приветливо, как от неё ожидали. Позже отлучилась и почти весь день старательно выставляла новые книги на витрину. Под вечер, когда магазин готовился к закрытию, а она поправляла книги на стеллаже у окна, параллельно контролируя кассу периферийным зрением, её охватило давно забытое чувство: она впервые за долгое время занималась чем-то полезным и не тратила время впустую. Гермиона увлеклась, напевала маггловскую мелодию — и от резкого звонка, призывающего консультанта, вздрогнула и выронила книгу.       Подняв коричневый томик, она обернулась к покупателю. В её взгляде читались удивление и нервозность. Обычный покупатель — но почему она так напряглась? Малфой? Зачем он здесь? Тысячи вопросов затуманили рассудок, и она застыла на месте.       — Грейнджер, — его ледяной голос резанул по сознанию, — тебя взяли на работу из-за твоей старательной неуклюжести?       Он стоял перед ней с взъерошенными волосами — явно уложенными так нарочно, — в чёрной водолазке и дорогом тёмном пальто. Надменный взгляд серых глаз напоминал туман, в котором можно затеряться и никогда не найти обратной дороги, оставшись в плену у этого сладострастного, но обманчивого марева.       Гермиона вышла из оцепенения и посмотрела на него ядовито. Отвечать на такой тон было бы оскорблением для неё самой — уважение к себе должно быть сильнее любых чувств. Она приподняла бровь и взяла у него книгу.

Роберт Льюис Стивенсон. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

      Она мысленно усмехнулась. История о человеке, который создал вторую, тёмную личность, чтобы скрывать пороки, а в итоге был ею же и уничтожен. Что ж, Малфой никогда не отличался самоиронией. Она читала эту повесть давно и находила её мрачной и гениальной одновременно — о двойственности, о масках, о невозможности отделить добро от зла внутри себя.       — Хайд — это и есть сам доктор Джекил, — сухо проговорила она, глядя ему прямо в глаза. Это было ему за всё. Хотя, конечно, лишь малая часть. Она ненавидела спойлеры и всегда старалась обходить их стороной, но подпортить впечатление самым ненавистным персонам — совсем другое.       Малфой даже не моргнул.       — Он не создал вторую личность, Грейнджер, — произнёс он тоном человека, поправляющего нерадивого студента. — Он просто выпустил ту, что уже была внутри. А потом перестал существовать сам. Остался только Хайд, который и уничтожил их обоих.       Он читал. Ну конечно, он читал. О чём она думала? Гермиона запнулась. В его словах была мрачная правота — и что-то ещё, что задело её глубже, чем хотелось бы.       — И всё же в конце он мёртв, — отрезала она, решив не продолжать, чтобы диалог не перерос в дискуссию. Только этого не хватало в первый рабочий день.       Малфой, на удивление, не сказал ни слова больше, но продолжал смотреть на нее сверху вниз, холодным и не самым приятным взглядом.       Она быстро упаковала его покупку в крафтовый пакет, подняла голову и со старательно милой улыбкой произнесла:       — Спасибо за покупку, надеюсь, она вам понравится, и вы будете перечитывать ее раз за разом — «И никогда больше к нам не придешь, Малфой» — мысленно добавила она. Он больше не поднял на неё своих глаз, или она просто не увидела, но Гермиона как можно скорее постаралась скрыться от его невыносимо пустого взгляда, жаждущего жесткости.       Он ушёл, оставив после себя еле уловимый аромат древесных ноток с тёплыми оттенками свитков пачули, кедра и ветивера.       Вопрос — зачем Малфой пришёл именно сюда? — не оставлял её. В Мэноре любой домовик мог принести ему книгу, к тому же эту он уже читал. Такое поведение было несвойственно Малфою. Случайностью это не могло быть. Но что ему нужно? Возможно, она слишком зацикливается. Нужно относиться проще.       День прошёл без происшествий, что не могло не радовать. Здесь Гермиона снова почувствовала себя живой. Постепенно она войдёт в колею. Наверное, в этом и есть высшая ценность — просто вдыхать воздух полной грудью и понимать, что богатство не в финансах, не в статусе, не в репутации, а в том, чего не купить за деньги. Богатство — в том высшем, духовном, в неповторимом ощущении прекрасного, что дарит искусство.

***

      Работа шла полным ходом — и в магазине, и над собой. Гермиона уже почти не истерила по ночам, заметно реже грустила. Она просто завалила себя работой. У неё не было времени на выцветшие воспоминания, причинявшие боль. Возможно, это было правдой — но даже она сомневалась. Скорее походило на самовнушение. Она оставалась допоздна: перебирала, расставляла, протирала, читала — одну за другой.       Гермиона любила ночью, в огромном незанавешенном окне, наблюдать за луной. Та каждый день меняла облик, манила, заставляла смотреть. Она могла часами разглядывать лунный свет, воображая космические существа или альтернативные вселенные. Книжный магазин в этом свете успокаивал — становилось так уютно и безмятежно, что она забывалась.       Время от времени мысли занимал человек, которого она не желала даже вспоминать, но который не выходил из головы. Как ни старалась выкинуть его из сознания — всё напрасно. И причина, по которой он явился в книжный, не отпускала. Ей нужна была истина. Иногда её раздражала собственная дотошность.       Малфой ненавидел её, она ненавидела его — всё было обыденно. Она не знала причины такой явной ненависти с его стороны; просто всё шло по временному течению. Малфой был на год старше. Ненавистен — но отрицать, что он умён и привлекателен, было бы глупо. Она заметила его внешность и острый ум ещё с первого курса, но вражда притупила все видимые достоинства. Нужно смотреть на вещи реально, даже если смотришь на врага. Он не такой, как остальные; с ним что-то не так. Возможно, он тоже сломлен, страдает, и война принесла ему свои потери, а возможно — просто самовлюблённый эгоцентрик, которого не волнует ничего, кроме собственного эго. Его буйный характер переплетался с невероятной мужественностью — война точно внесла в него эти коррективы. Обычно он самостоятелен и серьёзен, но позволял себе отпускать неприличные шутки и дьявольские ухмылки. Будет спорить с кем угодно, кричать на кого угодно, а после смотреть обворожительными безэмоциональными глазами — и даже не извинится, просто гордо приподнимет подбородок и уйдёт.       Когда он смотрел на неё недавно своим прожигающим взглядом, она заметила, как ярко выделяются его глаза гридеперлевого оттенка. Острые черты лица, тонкие губы, льняные шелковистые волосы — всё это отталкивало одним своим видом.       Он был излишне богат. Его семья владела крупным состоянием, и Малфой числился одним из ярых холостяков магического мира — за ним бегала масса девушек. Многие вешались на него, а он с лёгкостью пользовался ими, сменяя одну другой.       Гермиона никогда не посмотрела бы на него без ненависти и желчи — слишком разные у них были приоритеты, и никто не хотел терпеть друг друга. Их взаимная неприязнь в школьные годы всё разрасталась. Он постоянно оскорблял её, отталкивал всеми способами. Она возненавидела его и при любом удобном случае старалась задеть как можно больнее, вцепиться в самое истерзанное и разрывать в клочья. Но вопреки всему несколько дней назад они разговаривали — без криков и оскорблений, — и это впечатлило её. Скорее всего, они выросли, переросли глупую вражду и смогут относиться друг к другу нейтрально. Оставалось только надеяться, что она больше никогда его не встретит и не задумается об этом светловолосом эгоисте.       Но долго раздумывать не пришлось. И забывать — уж подавно.       В умопомрачительной тишине магазина, в послеобеденное время, соблазнительно шипящим голосом Малфой окликнул её:       — Грейнджер!