.

Лето шипело, искривлялось и одним своим существованием снисходило на нас кармическим, испепеляющим взглядом. Излюбленная точка – зенит. Легкие сжимались, глаза приобретали временную слепоту, руки были готовы кланяться Всевышнему. В голове плясали церковные песенки, что мешали хорошо засыпать. Скопление мезонинов явно объявило нам бойкот, ведь ни один из них не спасал от зноя, а пропечённые бывалым ливнем каменные плитки, идущие друг с другом за ручку, уже высохли. На такое время, как сейчас, у нас имелась пустующая мансарда, в ней явно хранились какие-нибудь сокровища: не искорёженная бутылка с цельной крышечкой из-под золотого сидра, перевёрнутые лицом к небу трупы паучков, что всегда хоронились позже в коробочках со спичками, остатки ноющих подошв от ботинок, говорящие о человеке порой больше, чем пресловутая физиогномика, повсеместное царствование нордических зелёных искр на защищённых от коррозии медных дев и букв – то ли «Ш», то ли прописной «Т». Всё это не казалось чем-то эфемерным. Оно было отделено лишь одним ржавым ключом, который сам больше походил на ценность для одного ворчливого шахматиста со второго этажа. Локация так и не была изучена… Никто не отвечал на улыбку улыбкой, словно было это заклятием тяжёлой наказуемости. Только игристые и пятнистые лилии в обнимку с точно такими же звонко кричащими котятами тянулись навстречу. Лилии – гордость соседки. Есть уверенность, что этой клумбе очень много лет. Будь она человеком, уже ходила бы в школу. Смотреть – табу, подходить – табу, трогать – смерть. А смерти не хотелось. Манящие раскрытые рыжие ладони, что всегда излучали свежесть, приковывали к себе всех детишек дома, а сообщники женщины (и по совместительству отцы малых) только глазами сторожили декоративный Эдем. Благо, яблони здесь не росли. Торопливые серые пролежни глаз внимательно пытались уследить за хитросплетениями очередной игры в домино. Плоские пластмассовые точки, словно брикеты ирисок, вновь и вновь стукались чётко, выстраиваясь в самодельный тетрис. Грузный мужчина и его покрасневший образ, живущий отдельно от тела, искривились в задумчивости. По лицу прошлась молния складки, прибавляя десять лет к возрасту: "Иуда, вот Иуда… " - язык оппонента извивался лентой молодой гимнастки, потирая подлокотную кожу, страдающую гипотиреозом. Алая персона издала рычащее недовольство от слов товарища, сутуля вопросительно спину. Лица смазаны, выжжены солнечными лучами, пробивающими в самый хрусталик, запахи давно смешались и остались лишь в крипте мозга, но красное лицо я не забуду никогда. Человек, полностью довольный своей размеренной жизнью, если не стремился её менять, был завсегдатай нашего участка и моим названным дядей. Меня крестили на его руках. Уважение, любовь и раболепство являлось им. Кормила его тяжёлая работа, а в качестве оплаты она сжирала мужчину изнутри. Шлейфом за ним тянулась чёрная усталость, непосильная и одинокая. Иконы перевёрнуты, картины завешаны – белый шум – единственный контраст с каждодневной рутиной. За что Бог посылает нас вниз, когда десницы наши должны тянуться наверх? Пытка глубоко под землёй растила в шахтёре омрачённый гнев. А ведь где-то выше живут! И не просто живут, а видят свет! Одумайтесь, почему мы должны жить как кроты? Глаз у нас не останется, и кто возьмёт ответственность? Младший брат мужчины был из таких. Тех, что живут. Вода его стихия, нагрудный свисток его оружие, хлорка его окружение. Голубые переливы отскакивали от стен и вынуждали не смотреть ввысь, словно расчерчивая грань допустимого. Полностью промокший низ, уже зудевший от слегка едкого раствора, волок домой. Впереди ещё четыре часа. Четыре раза по два, два раза по три. И так из года в год. Он не довольствовался солнцем, его детьми и поцелуями. Он достаточно насытился неисчерпаемой энергией. Желание его было простым – чёрные тучи на весь простор.