***

Чашка падает с обрыва. Это невозможно для человеческого глаза, но Вы видите, как она брызжет белыми искрами, разбившись о скалы внизу – и тут же волна смывает все следы. Чашки больше нет. Ее никогда не существовало. Падение было коротким, как и все прекрасное. Нет, они не ожидали, что в последний момент, когда в лицо плеснет солью и холодом, за их спинами раскроются вдруг крылья и они взмоют к небу и улетят в рассвет, держась за руки. Нет. Их грехи, камнями вшитые в распоротые брюшины, утянут их на дно. Камней так много. Удар об воду оглушил жгущей болью, с правого бока словно разом содрали всю кожу и с судорожным вдохом в горло хлынула вода. Доктор Лектер никогда не верил в чудеса, но то, что их не разметало в кровь по острым камням у подножия утеса, иначе как чудом он назвать не сможет. Когда-нибудь потом. А пока Ганнибал сжимает пальцы на плече потерявшего сознание Грэма – тому повезло меньше – весь удар он принял спиной. Глупый отважный мальчик. Океан прекрасен, его сила завораживает и подчиняет, он дышит, и где-то в непроглядной глубине бьется его древнее сердце, оттуда смотрит на тебя сама вечность. Да, океан прекрасен. Но не тогда, когда ты тонешь. И тьма вокруг — теперь есть не страх, но верная смерть. И чем темнее над твоей головой, тем меньше и без того ничтожные шансы выжить. Горло жжет, соленая вода разъедает раны, руки немеют и ослабевают. Ганнибал почти видит их с Грэмом со стороны: сцепившихся, переплетенных, в коконе крови, зависших между небом и бездной, в брюхе океана. Темно, холодно. Уилл тянет на дно. Были бы у него открыты глаза, если бы он звал, Ганнибал позволил бы. Перехватил бы Уилла за угловатое запястье и смотрел бы до последнего, пока вода вокруг них и внутри, не стала бы окончательно тьмой. Но глаза Уилла закрыты, он уже не совсем здесь, обмякший, колышется в воде в направлении дна и Лектер не может ни отпустить его, ни сдаться. Не такой финал он выбрал, не сейчас и не здесь. А если и здесь, то точно не так – не в одиночку. И он подтягивает Грэма ближе, обхватывает так крепко, как позволяют раны и поврежденные руки и дергается вверх, рвется, продирается к поверхности сквозь толщу холодной воды, держась, пожалуй, исключительно на эгоизме и педантичности. Их путь еще не кончен, нет, он только начинается. Он был слишком труден и долог: от ненависти к пониманию и принятию и после – сейчас – к единению. Воистину – через тернии к звездам, вероятно, как раз тем, которыми усыпано иссиня-черное небо, где-то там, над их головами… над плоскостью океана. Ганнибал на секунду становится всего лишь человеком и из последних сил не верит, что так все кончится. Но тело предает, так некстати — сил после боя с Драконом оказалось непростительно мало. А его желанный красивый мальчик, наконец-то выросший в того, кем ему суждено было стать, уже без пяти мертв, висит на груди еще одним камнем – одновременно мечта, обещание и упрек. И Лектер продолжает плыть, остервенело молотит ногами в воде, толкая Грэма и себя выше к спасительным звездам. Но так медленно… Организм паникует, чувствуя скорую гибель, смерь не то что близко, нет, она – это все, что есть вокруг них. Кислорода от того, последнего вдоха, осталось уже очень мало, и нельзя понять: это так потемнело в глазах или здесь просто тьма. И Ганнибал мог бы почувствовать, как схлопываются с болью альвеолы в легких, если бы его это сейчас волновало. Одежда липнет к телу, мешает двигаться, безвольный Уилл в руках мешает наплевать на все и умереть. Нужно только успеть. Глаза болят от соленой воды, но Ганнибал не чувствует сейчас ничего, кроме Уилла. Он смотрит вверх, вглядывается, стараясь моргать через раз и поэтому, лунный луч, прошивающий полупрозрачную темноту, на мгновение ослепляет. Он плывет так медленно, и ни эгоизма, ни педантичности уже не осталось, он движется, подчиняясь лишь дозе адреналина, выброшенной в кровь. Ганнибал подталкивает Грэма к поверхности, выныривает сам, пытаясь одновременно вдохнуть и выблевать соленую воду. На четвертой попытке воздух поступает в легкие, и Лектер делает еще несколько вздохов, прижимает Уилла к себе, рывком, вдавливает ладонь, сломанно зажатую между их телами Грэму в грудь и впивается в губы, выдыхая. И еще раз, и еще. Но его прекрасный мальчик, промокшей тряпичной куклой качается на волнах и тянет обратно во тьму. И Ганнибал решает, как-то очень спокойно и расчетливо, что, если сейчас Грэм не очнется, он попытается вытащить его на берег. И тогда съест его сердце. Даже сырым. Выгрызет, вырвет руками из узкой груди и проглотит. Жаль, но теперь не время для эстетики. И Лектер чуть ли не смеется, когда Уилл начинает сплевывать воду и хватать ртом воздух. И обхватывает руками поперек груди, открывая глаза. Он спас своего мальчика. А потом погасла луна. И все звезды, до которых они все-таки добрались. Ушли все звуки, пропала боль, тошнота, слабость. Объятие Уилла разомкнулось и растворилось во тьме. Удар в грудь вышиб из неощущаемой темноты. Боль, слабость, тяжесть, жар на губах, упругая опора под спиной, холод. Тело ощущалось не своим – человек так хрупок и слаб. Шевельнуть левой рукой удалось, сквозь резь в плече и локте – пальцы коснулись теплого – мягкое, влажное, в кончики пальцев бьет чужой пульс. Откуда-то сверху, издалека, словно сквозь воду (снова вода!) доносится голос, зовущий по имени. Голос, знакомый на вкус. Уилл. Ганнибал тянет руку, цепляет пальцами влажные кудри на затылке Грэма, притягивает ближе к себе, слыша в срывающемся выдохе дрожащее «Живой!», пригибает его голову к своему плечу, поворачивается, не открывая глаз, задевая губами щеку и мочку уха. И шепчет, через боль в горле, то, что хотел сказать уже давно. Я горжусь тобой, мой мальчик. От Уилла пахнет улыбкой и океаном.