Оглядываясь назад

Недавно спасённый от Куоритча и RDA, он... Ну, он действительно не знает, что он чувствует. Это приходит волнами. Как океан в деревне Метакайина. Мирный в одну минуту и опасно подавляющий в следующую. Сначала он этого не заметил, ухаживая за ранеными, следя за тем, чтобы рана Нетеяма оставалась незаражённой и стабильной, оказывая военную помощь, расчищая рифы. Было чем заняться, было чем развлечь себя. Но волнение от его спасения и от того, что он стал полезным для деревни, прошло быстрее, чем ему хотелось бы, оставив его с зияющей дырой, которую он просто не мог заполнить, независимо от того, сколько времени он проводил с Кири, или заплетал волосы Тук, или знакомился с друзьями Лоака и Нетеяма. Не имело значения, сколько времени он проводил, очищая рифы и спасая животных от технологий RDA с Аонунгом и Ротхо, или сколько времени он проводил за плетением с Тук и Цирейей, или сколько времени он проводил за приготовлением лекарств с Ронал, Нейтири и Кири. Три недели — недостаточный срок, чтобы рана зажила, если её оставить гноиться, и, боже, он позволил ей гноиться. Она инфицирована, пурпурная, наполнена гноем и не закроется в ближайшее время. Независимо от того, сколько времени проходит, рана остается. Но раны легко поддаются лечению, раны — это тело, болезнь — это тело. Но как вы лечите болезнь ума? Как вы относитесь к тому, чего не можете видеть, с чем не можете бороться? От этого никуда не деться, рана остается, боль остается. Шрамы, покрывающие его тело, являются жестоким напоминанием о 6 месяцах, которые он провёл в RDA, один, напуганный и раненый, а синяки и порезы были напоминанием о полутора месяцах, которые он провел со своим... Отцом и его командой. И как бы сильно он этого ни хотел, никакое количество синей краски или времени, проведенного с Метакайинами, не заставят его забыть. Ни постоянная боль, которая терзала его тело после нескольких часов пыток, ни кровь, которая покрывала землю после того, как ему отказали в медицинской помощи и бросили в камеру, ни вопросы или ответы, которые он отказался давать, ни ночи, проведенные в рвоте, потому что мигрени оставались, особенно из-за зеленых и красных машин, когда они пристёгивали его ремнями, вызвав у него такую тошноту в животе, что он ничего не мог проглотить. Не хрипота в его горле или вкус крови, которую он выплёвывал после того, как повредил голосовые связки и молился Эйве о чём-нибудь, о чём угодно, чтобы прекратить эту пытку. Не выступающие шрамы, которые украшали его запястья, лодыжки и горло от того, что они снова и снова привязывали его, чтобы сломать. Жестокие, но в то же время мягкие глаза его отца, когда он снова вручал ему судьбу пленника после того, как дал ему вкус свободы только для того, чтобы лишать его снова и снова, три недели за тремя неделями. Как- — Паук! Голос Кири разнёсся по поляне, напугав подростка, который наблюдал за волнами. Паук обернулся, наблюдая, как Кири бежит к нему. — Эй, Кири... — Пауку удалось улыбнуться На'ви, хотя, судя по её обеспокоенному голосу, он не уверен, что ему это удалось. — Где ты был всё это время? — Беспокойство в этом почти заставило Паука вздрогнуть. Почти. — Время обеда, мы пытались найти тебя весь день. Это... Это было неправильно? Он пробыл на чистом берегу всего пару часов. Но, взглянув на темнеющее небо, Паук понимает, что Кири права, уже почти стемнело. — О. — Да, о. Наступила пауза, Паук слышал, как Кири подходит ближе, пока не почувствовал её руку на своей голове. — Ты… Ты в порядке? Паук быстро повернулся, глядя на неё с усмешкой, на которую она не ответила, её взгляд был озабоченным и обеспокоенным. — Пожалуйста, со мной все в порядке, Кири, я просто устал. В последнее время было много дел, я человек, я тоже не могу идти в ногу со временем. Кири посмотрела на него сверху вниз, на секунду он подумал, что она поняла и собирается обвинить его во лжи, но она усмехнулась и вместо этого легонько щёлкнула его по лбу. — Хорошо, хорошо. Но то, что ты человек, ещё не значит, что ты не На'ви. Ладно, нам пора идти. Паук одарил своего лучшего друга и сестру улыбкой, прежде чем схватить её за руку и позволить ей помочь ему подняться. На обратном пути через деревню его ухмылка исчезла. Нет, Кири, я не На'ви, я даже больше не человек. Я никто. Обратный путь к дому Салли был быстрым, он даже не помнил, если быть до конца честным. Он думает, что Кири, возможно, пыталась поговорить с ним, но онемение снова начало распространяться по его груди, поднимаясь к голове, заставляя всё звучать приглушенно. Он чувствовал на себе обеспокоенный взгляд Кири, но внезапно осознал себя слишком уставшим, чтобы подарить ей что-то большее, чем улыбку. Он быстро покинул её, как только они вошли, быстро убегая со своим ручным рюкзаком, делая вид, что ищет батарейку, прежде чем поместить использованную в зарядное устройство. Он не торопился, так как его руки дрожали сильнее, чем обычно. Он слышал, как вокруг него текут разговоры, и ему кажется, что он даже слышал своё имя, но из-за размытости было трудно что-либо разглядеть, не говоря уже о том, чтобы настроиться на разговор. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоить руки, зная, что любое время, проведённое над его рюкзаком дольше, чем необходимо, будет вызывать беспокойство. Беспокойство, с которым он действительно не хотел иметь дело прямо сейчас. Не сейчас, не сегодня. Ещё через пару вдохов Паук оказался за столом между Лоаком и Кири. Нейтири разговаривала с Нетеям, а Тук сидела у неё на коленях и играла струнами на тарелке. Джейк спрашивал Лоака о чем-то, он не мог сосредоточиться на чём, но он знает, что Кири вскочила со взволнованной улыбкой на лице, когда она дико размахивала руками. Паук чувствовал, как он говорит, чувствовал ухмылку на своём лице, когда он это делал, и мог видеть улыбку и смех на лицах троих, что бы он ни сказал. Но он этого не слышал. Это было так, как будто его там не было, не совсем так. Он чувствовал себя посторонним, заглядывающим внутрь. Как будто он парил вне досягаемости своего тела, наблюдая, как оно двигается, чтобы положить еду в рот, разговаривает со своей семьей, смеётся, шутит и улыбается. Но он ничего не почувствовал, ничего не услышал. Его там не было. Его никогда там не было. Время шло быстрее, чем он думал, потому что семья вставала, чтобы убрать посуду. Сегодня была очередь Лоака мыть посуду, за что Паук был благодарен. Он не думал, что сможет сосредоточиться на чём-то прямо сейчас, не говоря уже о чём-то таком минимальном, как мытье посуды. Он сделал свой обход, попрощавшись с Салли, поцеловав Тук в лоб и уложив её спать со своим обычным обещанием увидеться с ней завтра, лишь слегка чувствуя себя виноватым во лжи. Он держался подальше от Нейтири, как делал всегда, вместо этого уважительно кивнув ей, на что она ответила вежливой гримасой. Это медленное движение, но это прогресс. Это не будет иметь значения после сегодняшней ночи. Ничто не будет иметь значения. Сегодня та самая ночь. Эта мысль застала подростка врасплох. Он замер, всего на секунду, но этого времени Джейку хватило, чтобы посмотреть на него с беспокойством. — Ты в порядке, приятель? Пауку удалось уловить конец вопроса, придя в себя достаточно, чтобы быстро бросить: — Да, конечно, а что?— Его улыбки (фальшивой, фальшивой, фальшивой, ненастоящей, ненастоящей, ненастоящей, помогите мне, помогите!) , должно быть, было достаточно, чтобы разубедить его, потому что Джейк просто покачал головой со своей собственной улыбкой, похлопал его по плечу и взъерошил волосы. Паук сумел удержаться, чтобы не поморщиться. Куоритч обычно так делал. Хлопал по плечу, как будто он был хорошим мальчиком, хорошим солдатом, который каждый раз возвращался к своим обидчикам, не жалуясь. Самодовольный, хороший мальчик, обученный, восприимчивый, сломленный, никчемный, грубый- Он отогнал эти мысли прочь. Сейчас было не время для этого, не сейчас, не здесь. Он оглядел семью, семью, которую он был достаточно глуп и наивен, чтобы считать своей собственной. Но это было до войны, до RDA, до Куоритча, до шрамов, и крови, и слёз, и убийств, и боли, и криков- останови это, останови это, пожалуйста, я не знаю! Я не знаю! Я всего лишь ребенок! Они мне ничего не говорят! Я ничего не знаю! Эйва, я всего лишь ребенок, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я обещаю, что никому не скажу! Отпустите меня, пожалуйста, Я умираю, помоги мне, Эйва, помоги мне, я умираю!- Паук остановился в дверях, его руки были потными и дрожащими. Он крепко прижал их к себе, повернувшись лицом к семье. Улыбаясь им, он не обращал внимания на их потрясенные лица. Он даже не осознавал, что прошло уже несколько недель с тех пор, как он улыбался им, по-настоящему улыбался им. — Я знаю, последние несколько месяцев были... Тяжёлыми, если не сказать больше. Но я просто хочу сказать… Я люблю вас, ребята, даже вас, Нейтири. Паук усмехнулся над её шокированным видом из-за того, что её включили в список. Её лицо заставило оцепенение исчезнуть, совсем немного. — Я рад, что с вами, ребята, всё в порядке, я рад, что вы в безопасности, и... И если бы мне пришлось пройти через всё это снова, чтобы так и оставалось, я бы так и сделал. Спокойной ночи, ребята. Люблю тебя, Тук. С этими словами Паук снова улыбнулся им, в последний раз попрощавшись со своей младшей сестрой, которая наблюдала за ним любопытными и сонными глазами, и пошёл к лесной поляне, где его ждала Хижина, его дом на последние три недели. Он осторожно снял маску, предварительно убедившись, что дверь плотно закрыта, и включил кондиционер. Зуд от уплотнения, сходящего с его лица после нескольких часов работы, каким-то образом освежал. Он рассеянно почесал раздражённую кожу, разделся и включил душ. Он никогда не признавался в этом никому, кроме Кири, но душ — единственная человеческая роскошь, которой он действительно наслаждается. Что-то в воде, льющейся на него сверху, расслабляло его, заставляло чувствовать себя чище, чем когда-либо могла дать ванна. Паук закончил принимать душ, не торопясь вымыть свои вьющиеся волосы, из которых он убрал дреды несколько месяцев назад после импровизированной стрижки, сделанной его отцом и Лайлом, которым доставляло большое удовольствие наблюдать, как в то время шестнадцатилетний подросток извивался и кричал под ними. Он быстро высох, избавляясь от ощущения больших, сильных рук, которые прижимали его к земле и больно держали, синяки становились темными и уродливыми. Стряхивая с себя плотоядные взгляды, которые он мог слышать, всегда слышать, в глубине его головы, глаза, которые следовали за ним, куда бы он ни двигался, ожидая, живя и дыша в его сознании. Он прищёлкнул языком, глубоко вздохнул и надел компрессионную рубашку без рукавов, которую Макс подарил ему на пятнадцатилетие, вместе с баскетбольными шортами, которые он украл у Норма за пару недель до того, как его похитили. Он прошёл мимо зеркала в полный рост у своей кровати и остановился. Он даже не был похож на самого себя. Но... Это ведь то, чего он хотел, не так ли? Паук, который скакал вокруг, притворяясь На'ви, притворяясь одним из синих существ, мёртв. Он был мёртв в тот момент, когда они пристегнули его к первой машине много месяцев назад. Паук, которым он был днём, при свете, был обманщиком. Подделкой. Притворщиком. Этот человек, стоящий перед ним, не был Пауком. У Паука были дреды, доходившие ему до спины, синяя краска идентифицировала его как Оматикайю. Паук был огромен, сила присутствовала снаружи так же, как и внутри, мускулы от лазания и бега со своими друзьями, братьями и сестрами, часами подряд. У Паука был игривый и добрый блеск в глазах, в уголках глаз появлялись веселые морщинки. У этого Паука, у этого мошенника, были вьющиеся волосы, доходившие ему до плеч, синяки и шрамы вместо краски, которые выдавали в нём ничто, никого. Этот Паук был меньше, похудевший от стресса и голода, мышцы налицо, но скрыты под пепельным оттенком, которого у него никогда не было. Глаза этого Паука были покрыты синяками от бессонных ночей, проведённых ворочаясь с боку на бок, вспоминая мольбы о пощаде к людям, которых больше не было рядом, и у которых не было пощады. Его глаза выглядели слишком старыми для 17-летнего человека, наполненными болью, горем и чувством вины. На его лице больше не было ни смеха, ни радости, ни искорки игривости, прячущейся за углом. Он выглядел так же, как и чувствовал себя. Онемевший, мёртвый, бесполезный. Следующие несколько минут были потрачены на то, чтобы всё подготовить. Он проверял и перепроверял, что написал записки всем, кто был важен для него, проверяя, что всё, что он хотел сказать, было сказано. Он оставил свои изобретения в коробке на скамейке рядом с дверью, чтобы Норм и Макс могли забрать их. Чучело животного, которое он сделал Тук, было положено на его кровать, под ним была сложена записка, а сверху лежало ожерелье, которое он сделал для неё. Она всегда говорила, что Паук делает самые красивые украшения, после того, как увидела, как он делает огромное количество браслетов и брелков для Нетеяма, Лоак и Кири. Он, конечно, подчинился, когда его попросили сделать браслет для его младшей сестры, но он думает, что ракушки и кристаллы, которые он собрал, чтобы сделать ожерелье Тук, были бы самым красивым украшением, которое он когда-либо делал для неё, он просто сожалеет, что не сможет посмотреть, как она наденет его и покажет это. Он уверен, что она выглядела бы ещё красивее, чем есть. Он положил нож, который раньше принадлежал Нетеяму, рядом с ним, намереваясь вернуть его законному владельцу. Нетеям всегда был большим старшим братом, чем Паук, несмотря на то, что он старше. Нетеям всегда, всегда была рядом с ним, когда он в нём нуждался. Прислушиваясь или протягивая руку помощи, он никогда не позволял ограничениям, которые, как он знал, были у Паука, относиться к нему как к На'ви. Конечно, Нетеям знает о различиях между ними, но для него это никогда не имело значения. Не совсем. Он обращался с ним, как с любым другим воином. Потому что именно таким он и был в глазах Нетеяма. Воином. Самый молодым человеком, прошедшим испытание Оматикайи. Лоак получил от Паука половину их браслета дружбы, который Паук сделал для них, когда они были моложе, и который ни один из них никогда не снимал. Лоак обычно дразнил его, говорил, что это глупо, но, несмотря на это, не проходило и дня, чтобы Паук не видел его на нём. Он помнит, как однажды, когда ему было 11 лет, а Лоаку было 9, она сломалась, когда Лоак поднимался. По сей день Паук никогда не видел, чтобы Лоак плакал так сильно, как он плакал, когда лопнула веревка. Несмотря на то, что это было легко исправить, Лоак оставался с ним до конца недели и шипел на всех и вся, кто приближался к его левому запястью. Кири достались книги. Все они, если быть совсем честными. Возможно, она не так интересовалась наукой и литературой, как Паук, но она всегда проявляла интерес ко всему, что у него было. Она всегда подставляла ухо, когда Пауку это было нужно. Не то чтобы кто-то когда-либо считал Паука глупым или неразумным, просто никто никогда не удосуживался спросить или узнать его получше. Не то что Кири. С того момента, как она встретила Паука, она знала, что он чертовски умён, его руки никогда не останавливаются, чтобы изобрести то одну вещь, то другую. Всегда желая знать причину, по которой вещи делали то, что они делали, и вызывая хаос в лабораториях, просто чтобы он мог понять, как что-то происходит. Так что нет, Кири, возможно, не получала от них такого удовольствия, как Паук, но они напоминали бы ей о нём всякий раз, когда она садилась бы читать. Напоминали ей о его касательных или спонтанных разглагольствованиях о клеточной дегенерации. В отличие от его братьев и сестёр, потому что именно такими они и были, его братья и сестры Джейк и Нейтери не получали физических подарков. Вместо этого они оба получили от него дополнительное письмо, в котором подробно описывалась каждая частичка информации, которую он собрал, находясь под стражей в RDA. Каждый чертеж камеры предварительного заключения, график поставок, информация о персонале или детали оружия, которые он мог вспомнить. Он подробно описал даты поставок, а также код для планирования, знать и секретные радиочастоты, самые важные фигуры в игре и где они больше всего любят прятаться, подробно описал процесс клонирования и добавил коды запуска и схода с рельсов, которые он знал. Подробно описал типы оружия, которое они использовали, и его воздействие на организм человека и На'ви, и даже подробно рассказал, какие продукты они едят больше всего и куда поступают поставки этих продуктов. Он давал им любую информацию, которая, по его мнению, могла помочь им выиграть войну против Небесных Людей. Против его народа. Но на самом деле они не были его людьми, не так ли? Он не был принят людьми, и он не был принят На'ви. Итак... Где же его место? Где была его цель? Почему он был здесь? Неужели он выжил только по милости Эйвы, только для того, чтобы стать для неё забавным зрелищем? Наблюдать, как это человеческое домашнее животное жило, дышало и загрязняло её воздух только для того, чтобы она могла наблюдать, как сын человека, который причинил ей и её детям столько боли, страдает так же, как и она? Нет. Он не знает, почему или как он выжил так долго, как он выжил, он не знает, почему Эйва сохранила ему жизнь так долго, как она это сделала. Но он знает, что дело было не в этом. Эйва была многим. Властной, твердой, доброй, могущественной, всезнающей и милосердной. Но не подлой, не жестокой. Она бы ничего не сделала, если бы не было какой-то цели. Этой мысли было почти достаточно, чтобы остановить Паука. Почти. Эйва была многим, но кое-что, что он узнал за последние несколько месяцев, было особенно: иногда Великая Мать ошибалась. В нём не было ничего особенного, ничего полезного. Ничего нужного. Он был лишним, ненужным, домашним животным. Он был бесполезным человеком, слишком На'ви, чтобы быть с Небесными людьми, и слишком Небесным человеком, чтобы быть с На'ви. Ему нигде не было места, и меньше всего здесь, с милостивым гостеприимством клана Метакайина и неизбежным раздражением семьи Салли. Лучшее, что он мог сделать для всех вовлечённых, как для На'ви, так и для людей, — это уйти навсегда. Вычеркнуть себя из уравнения. И это было именно то, что он собирался сделать. Приняв решение, Паук осторожно взял охотничий нож, подаренный ему Куоритчем. Он был не слишком большим, но и не маленьким. Это было острое, очевидное, лезвие из нержавеющей стали с черно-коричневой рукоятью, на лезвии были выгравированы инициалы "М.К", чёрные на блестящем сером фоне. В то время Паук думал, что это был самый чудесный подарок, который он мог получить от своего ‘отца’. Так продолжалось, конечно, до тех пор, пока два дня спустя его не доставили обратно в RDA, а нож забрал Кворич. Он вернул его, три недели спустя, когда он пришел, чтобы забрать Паука в качестве их неофициального, вынужденного "переводчика", он думал, что им просто нравилось слушать, как он умоляет сохранить жизни На'ви. Иногда они заставляли его умолять просто так, они заставляли его стоять на коленях, на руках и коленях и молить о жизни На'ви, умолять об их праве на жизнь. Это казалось подходящей мыслью, не так ли? Что подарок, данный ему его отцом-убийцей, страдающим манией величия, станет тем, что наконец положит конец его страданиям, положит конец жизни его воспитанного На'ви, дикого, разочарованного сына. Паук в последний раз оглядел свою комнату, комната, она больше не будет его комнатой… Он улыбнулся рисункам на стене, которые Тук и её друзья, Арвок и Йолу, сделали для него. Улыбнулся оружию, которое он создал вместе с Нетеямом и Лоаком. Улыбнулся морским раковинам, которые Цирея собрала для него, и кристаллам, которые Кири настаивает, чтобы он сохранил. Улыбнулся сумке, которую Ротхо подарил ему, чтобы хранить в ней безопасные человеческие закуски, или нарукавным скобам, которые подарил ему Аонунг, потому что они ему больше не подходили. Все эти воспоминания о его братьях, сестрах и друзьях помогли ему принять решение. Он должен был сделать это ради них. Они не заслуживали того, чтобы его плохая энергия была рядом, потому что он был слишком труслив, чтобы сделать то, что было необходимо. Сделав последний глубокий вдох, Паук Сокорро направил лезвие в верхнюю часть центра своего запястья и нажал. — Эйва, прости меня...