Часть 1

Вечер пятницы был уже в самом разгаре, кафе полнились уставшими посетителями. Уличные музыканты играли свою музыку в попытке хоть немного заработать и поднять настроение мимо проходящих рабочих, держащихся за свою работу, как утопающий за соломинку. Стив не понаслышке знал, что такое жить на последние центы, откладывать на еду и использовать газеты вместо холста. Баки часто предлагал ему выходить на улицы и рисовать картины или портреты за деньги. «Ты растрачиваешь свой талант, рисуя в стол. Поверь, даже в такое бедственное время найдутся люди готовые заплатить за твоё творчество», — Бак всегда верил в лучшее. Но что-то не давало Стиву этого сделать. Возможно гордость. Но больше мысль, что его работы окажутся недостаточно хороши, чтобы просить за них деньги. Рисуя для себя, он повышал своё мастерство, но едва ли это придавало ему уверенности. Не такие пропорции, не те черты лица, недостаточно текстур — он находил сотни и сотни причин, почему работа не идеальна. Возможно, этот летний вечер стал бы таким же обычным как сотни других. Роджерс нарисовал бы пару портретов и пейзажей и со спокойной душой ушёл домой. Если бы не группа дорого одетых джентльменов, взбаламутивших тишину своими громкими голосами. Все они говорили на разных языках, но прекрасно понимали друг друга. Они заняли свободный столик, прямо напротив одиноко сидящего возле клумбы Стива. Голоса незнакомцев чуть стихают, и теперь парень отчётливо различает французскую, германскую и не то итальянскую, не то испанскую речь. Что эти господа забыли в рабочем районе Бруклина? Впрочем, это было не важно, особенно для Стива. Что действительно привлекло его внимание, так это молодой человек в дорогом костюме чёрного цвета. Пояс брюк выделял талию, а пиджак подчёркивал плечи, как того требовало веянье моды, и даже почти незаметные на лоснящейся чёрной ткани рубашки полосы подтяжек смотрелись до невозможности гармонично. Но не одежда была причиной, почему этот мужчина бросался в глаза. Безупречно выверенные движения, которыми он сопровождал свою речь, холодная вежливость и почти чахоточная бледность выделяла его на фоне его буйных энергичных спутников. Казалось, что ему безразлично абсолютно все, и он находится здесь лишь с целью присмотреть за своими товарищами, как за малыми детьми. По крайней мере, именно это Стив прочитал в его бесконечно усталом и скучающем взгляде. Даже у идущих домой с двенадцатичасовой смены рабочих железнодорожных заводов взгляд веселее и ярче. Роджерс не мог удержаться от внезапного порыва взять в руки источенный огрызок карандаша. Испачканные в угле и грифеле пальцы трепетали в предвкушении, как это обычно бывало в порыве вдохновения, а потому юноша начал с быстрого наброска фигуры. Каждым широким штрихом Стив всё точнее выделял подтянутую фигуру: длинные ноги, что закинута одна на другую, расправленные плечи, высоко вздымающаяся грудь. Он смог даже поймать момент, когда мужчина поправлял бледной рукой иссиня-чёрные волосы. Но чаще незнакомец просто смотрел в пустоту, слегка склонив голову и прикрыв глаза. И именно этот образ бесконечной усталости стал главной деталью, которую хотел передать Стив. На чистом листе стал проявляться академически правильно построенный каркас, из которого предстояло высечь портрет. Эйфория поглотила Роджерса. Унесла в поток, из-за которого он даже не сразу заметил, как начал откровенно таращится на «модель». Понял он это, только когда их взгляды пересеклись. Бледно-голубые, почти серые глаза сковали художника, кожу обожгло холодом, словно к ней приставили остро наточенное лезвие. Незнакомец что-то сказал своим неумолкающим спутникам, не отводя от него взгляда, и поднялся с места. К тому моменту, уже никто не обращал внимания на шумную компанию и шанс на то, что кто-то вступится за парнишку, был совсем мал. И Стив это знал. Но бежать, как и всегда, был не намерен. Трясясь от волнения, он крепко сжал в руках альбом. *** Иоганн был слишком утомлён дорогой и трёпом своих спутников, чтобы обращать внимание на такие мелочи как чужие взгляды. Ему в принципе не нравилось, что его потащили куда-то, но оставить этих балагуров одних не мог. Со временем он немного свыкся, заказал себе чай, ибо не выносил горького послевкусия дешевого кофе. Вечер уже не казался таким ужасным, а шум толпы раздражающим, в отличие от внезапно появившегося чувства зуда на коже. Шмидт списал это на пыль. Но раздражение не уходило, сколько бы раз он не тёр шею. Только тогда он начал искать направленный на себя взгляд чересчур любопытного посетителя. Возможно, их узнали и ведут слежку, а возможно у него просто разыгралась паранойя. Надеясь поймать какую-нибудь приятную американку, Иоганн медленно обвёл взглядом каждый столик, стараясь смотреть прямо в глаза. Блондинистый парень не сразу заметил, что на него стали смотреть в ответ. Он был настолько поглощён процессом записывания чего-то в свою папку, что немца аж злоба взяла. Как можно быть таким невнимательным при слежке за кем-то! Наконец обнаружив, что его раскрыли, юнец замер, как напуганный олень, и даже сейчас не отвёл взгляда. Уведомив, что он отлучится перекурить, Иоганн поднялся с места. Хотелось оттащить дилетанта в тёмный переулок и придушить в назидание остальным. В несколько быстрых шагов он оказался рядом и почти с удивлением понял, что в руках парня не папка, а потёртый альбом. *** Незнакомец оказался рядом настолько быстро, что Стив даже испугаться не успел. Приготовившись к потоку ругани и возможно к рукоприкладству, он крепко прижал альбом к груди, надеясь, что рисунок не смажется о ткань его рубашки. Зажмурился и крепко сжал зубы. — Так ты художник. — Раздался спокойный хриплый голос над ним, заставляя вздрогнуть. Роджерс осторожно поднял взгляд. Мужчина нависал над ним скалой, спрятав руки в карманы и как будто случайно демонстрируя часть чего-то кожаного на поясе, очень напоминающего кобуру. Во взгляде больше не было эфемерного ножа, приставленного к чужому горлу. Лишь усталость и какое-то снисхождение. Не жалость, которую обычно испытывают люди при виде его тощей болезненной фигуры, а именно уважительное снисхождение. Наверное, даже можно назвать это мягкостью, с которой старший, утомлённый опытом родственник смотрит на только-только окрепших молодых людей, которым только предстоит познать всю тяжесть жизни. — Покажешь? — Немец приветливо улыбнулся, стараясь сгладить неудавшееся начало диалога. — Я ещё не закончил. — Попытался возразить Стив. — И? Это разве так важно, если мне просто любопытно? — Настойчиво продолжал незнакомец. Показать рисунок не было проблемой, Роджерс просто опасался, ведь не знал, как может отреагировать его «модель». Мало кому было неприятно, когда их рисовали, но лично в его глазах это казалось не вежливо и стыдно. Словно недостаточно хорошая работа могла оскорбить изображенного. Эта была ещё одна причина, почему он никогда не продавал свои работы, даже «самые-самые», по мнению тех немногих кто мог их лицезреть — учителя в академии, Баки и мама. Но под чужим ожидающим взглядом Стив всё же сдался и протянул незнакомцу альбом. Чёрные брови удивлённо дёрнулись. Лицо немца исказилось в восхищении. «Многие умеют рисовать, но не у многих есть к этому талант», — Иоганн был убеждён в этом. И, чёрт, у этого юноши талант определённо есть. Вроде ничего необычного, простой академический рисунок, но было в нём что-то эдакое, отличающее его от сотни других. С листа бумаги на него смотрел точно такой взгляд, который он видит каждый день, проходя мимо зеркала. Уставший и молящий оставить его в покое. Каждый штрих был на своём месте и Шмидт искренне не понимал, что здесь можно было ещё добавить. Возможно, он так думал лишь по тому, что он не заканчивал никакие высшие художественные школы и сам по себе был далёк от темы искусства. — Сколько? — Немец перевёл взгляд на тощего художника. Он был готов отдать любую цену не только потому, что ему понравился портрет, но и потому что ему нельзя оставлять свой почти идеальный фоторобот. — Что? — Искренне удивился тот, не понимая, что от него требуют. — Я спрашиваю, сколько стоит этот портрет? — Спокойно уточнил Иоганн, продолжая неотрывно смотреть в глаза собеседнику. — Но это же всего лишь карандашный набросок… — Стив залился лёгким румянцем, не то смущенный настойчивостью, ни то напуганный. — Он явно не стоит вашего внимания. — И всё же я бы хотел это приобрести. Сколько? — Шмидт начинал немного закипать, но внешне оставался таким же невозмутимым. — Ну… Пять баксов. Большее это явно не стоит. — Пожал плечами художник и отвернулся, не способный больше выдержать направленного на себя взгляда. Иоганн закатил глаза и тяжело выдохнул, доставая из внутреннего кармана пиджака нож для бумаги. Послышалось приятное потрескивание бумаги, и в руках незнакомца остался чуть желтоватый лист. Сунув руку в карман, незнакомец достал кошелёк и вложил пару купюр номиналом сто долларов. Протянул альбом хозяину и наставительным тоном, словно поучая беспризорника, совершившего глупость, сказал: — Ты, похоже, совсем не знаешь цену, не себе, не своему времени. Так вот я расскажу — это стоит намного дороже, чем я тебе дал. Просто я человек жадный и скупой, а ты наивный и незнающий себе цену. Не думай, что на твоём пути будут одни альтруисты. О-о-о, нет. — Ганн покачал головой, усмехаясь. — Люди в большинстве своём эгоисты и тебе придётся с этим смириться. Им плевать на то, насколько ты талантлив, важен сам факт того, что ты нарисовал их. Они всего лишь тешат своё самолюбие, так почему бы тебе не взять за это плату? — Я так не думаю. — Стиву по большей степени и возразить-то было нечего, но он всё равно чувствовал, что сказанное незнакомцем неправильно. — Вы слишком плохого мнения о людях… — Как знаешь. — Фыркнул Шмидт, перебивая возмущения юноши. Ему было забавно от вида его нахмуренных в недовольстве бровей. — Но всё равно подумай над моими словами. Шмидт ушёл к своей компании и ещё несколько раз поглядывал на сидящего в размышлениях художника, прежде чем, наконец, уйти. Стив проводил его спину настороженным взглядом, а после открыл альбом. С зеленовато-белых купюр на него смотрел Бенджамин Франклин. Роджерс так и не решился отдать те двести долларов. Каждый раз, когда он снова сталкивался с внезапно ставшими ярче глазами немца, дыхание перехватывало и в голове, раз за разом звучал его хриплый голос. Может он оказался прав? Может тот портрет и правда стоил такой огромной суммы? Стив так и не определился с ответом, но внутри осталось что-то тёплое. Теперь каждый раз, когда у него просили продать его работу, он не отнекивался, просто предлагал покупателю назначить свою цену. Этого хватало, чтобы вновь почувствовать это чувство тепла в груди. Конечно, больше таких огромных сумм ему не предлагали, но на жизнь вполне хватало… *** Они не сразу узнали друг друга. Не было больше тощего наивного художника. Не было и бледного раздражённого джентльмена. Но остался взгляд… Холодный, уставший. Остался портрет на жёлтой бумаге. И двести долларов, которые он так и не отдал…