Часть 1

Теперь поставить колбу на горелку. Выставить 57 градусов. Снять перчатку. Отойти на метр от стола. Повернуться на левой ноге на девяносто градусов и отодвинуть стул под правой рукой на двадцать сантиметров. Сесть. Дальше? Дальше надо взять белый лист и карандаш. "День двадцать пе..." - Нет! Не так!! Все не так! - она забормотала из угла. - Ты делаешь не так! Не так! Ты не поставил таймер!!! Я выдохнул и потянулся к зеленому таймеру на стене. Удобно: выставляешь нужное количество секунд и нажимаешь пуск. Я поставил 364 секунды. - Нет… нет… Ты поставил позже. Там должны быть другие цифры! Другие! Ты ошибся! Я молча исправил на 345 и взял ручку. Мужчина в углу комнаты не переставал бормотать. Стандартный белый с синими вставками костюм отдела исследований был измазан ярко красной кровью. Светлые некогда волосы местами поседели, а местами были заляпаны его собственной кровью. При каждом "Нет" и "не так" он ногтями впивался себе в голову и дико выл, тыкаясь в прижатые колени. Где он потеряла ботинки, я не знал. Но из его ступней торчали осколки закаленного стекла. Он не замечал их, и капли крови стекали по серому стулу. Я написал текст. Без ошибок, без помарок, и, встав, положил листок рядом с грелкой. Теперь надо было подойти к терминалу и найти рецепт Мананитола. Я помнил его наизусть, но я должен был открыть консоль, вставить его карту в порт, ввести его логин и пароль и набрать в поиске это название. Иначе он начинал кричать. Только так. Иногда я пытался с ним заговорить, но он только громче начинал причитать и откусывать ногти. - Ты не успеваешь. Ты опаздываешь! Не отвлекайся. Ты должен успеть! Успеть! Сделать все правильно! Тогда мы выберемся отсюда! Собственно, это все что я знал. Он заставляет делать меня странные вещи. Поднимать стулья, передвигать стол, раскладывать коробочки с редкими оставшимися ингредиентами в определенной последовательности и говорить "Хоп" после той, что с синей крышечкой, требуя каждый раз миллиметровой точности. Какие-то погрешности прощались. Он просто начинал сильнее раскачиваться и громче бормотать. На некоторые, как сейчас, когда запросил начальника департамента Исследований и Разработки подойти в отдел Генетики, он начинал кричать. Я уже не обращал внимание. Самое главное, что терминал ГИРа больше не отвечал. Это было хорошо. Кабинет ГИРа находился всего в двадцати метрах от этой комнаты. Он кричал. Он метался. Вещи начинали ходить ходуном, и колба с раствором треснула, но это было неважно. Наконец он завизжал, вырывая волосы, и вскочил на середину комнаты. Все в комнате затряслось и поднялось в воздух. Это было больно. Очень больно. Каждый раз. Я чувствовал, как разрываются внутри сосуды, как трещат кости и теряют чувствительность, а может и разрушаются, пальцы. А потом все прекращалось. И наступало опять... Четырнадцать сорок, двадцать первого дня научно-исследовательской миссии Аномалии Вестерова, Рейс 189. Я не знаю, сколько попыток уже было. Он считает, что если я все сделаю правильно мы выберемся из аномалии. Все эти действия. И я не знаю, как долго их надо делать. Я выдерживал лишь полтора часа. Я пытался его убить. Но его ничто не берет. Один раз я попытался снести ему голову стулом, но стул расщепился на черную пыль вокруг его головы. Я пытался сбежать. Последний раз, когда я добегал до отсеков Службы безопасности, там корабль заканчивался. Просто торчащие в пустоту космоса остатки стен. При мне тогда пропала скамья ожидания перед офисом детектива станции. Корабль растворялся. И это уже почти добралось до нашей с ним проклятой комнаты. Каждый такой перезапуск стирал немножко меня, моей памяти, моей личности. Чем дольше я следовал его инструкциям, тем ближе подбиралось небытие. Это хорошо. Потому что больше всего я боюсь, что он прав и существуют какие-то действия, которые вытащат нас из этого неудачного рейса. И что он выберется туда. В настоящий мир. Я уже не помнил какой он. Я не помнил, кто я и как меня зовут. Что вообще случилось в этом рейсе такого, что мы не смогли вылететь из аномалии? Почему из всего экипажа живы только мы? И почему с ним это произошло и откуда он знает, что надо делать? Но я знал, что там, за пределами аномалии есть живой мир и дорогие мне люди. И не очень дорогие. Больше всего я боялся ошибиться. Ошибиться и сделать все правильно. Боялся, что забуду, почему я должен ошибаться. Забуду, почему я и мой коллега не должен выбраться из этого рейса. Рейса, который закончился миллион попыток назад.