Часть 1

Шарф у Лёхи был его визитной карточкой — лёгкий, сложенный вчетверо и полупрозрачный, с загадочно блещущими звёздами, впечатанными в ткань цвета морской волны. Полурастянутая футболка менялась на лёгкий свитер и кожаную куртку, а те — на чёрную пуховую куртку с ярко-зелёным коротким мехом по капюшону, но шарф оставался неизменным и пах бризом и самим Лёхой, привлекательно и завораживающе, с барбарисовой кислинкой. Может, над этим шарфом и смеялись бы, если бы Лёха не был всеобщим любимцем. Однажды одна девушка смеха ради сняла с Лёхи этот шарф и держала его над оврагом на сильном ветру. Но при взгляде на лицо Лёхи тут же сама побледнела и молча, без слов, отдала шарф обратно. Леха был, как штамп на запястье для входа на закрытую вечеринку: стоило оказаться рядом с ним, как тут же с тобой начинали происходить удивительные вещи. Но штамп для всех был не вечен — со временем стирался, бледнел, да так и исчезал, как другой конец улицы в тумане. Лёха был сразу общий и ничей, одновременно друг каждого — и очень закрытый парень. Девочки часто тихонько хихикали и краснели при взгляде на него, но дальше робких попыток заговорить дело не шло. «Ты вокруг распространяешь дружелюбное поле, - сказала Лёхе однажды девочка, которая сохла по нему больше полугода, а потом решилась заговорить с ним и обнаружила, что они едят мороженое в парке, как старые знакомые, и чувства больше нет. - Оно трансформирует любую влюблённость в дружбу». Одна девушка (та самая, что держала шарф над оврагом) решилась-таки взять Лёху измором. Она красилась по три часа, выбирала почти ничего не прикрывающие платья, светила перед ним молочной грудью восемнадцатилетней выдержки с загадочно поблёскивающим маленьким золотым крестиком на цепочке в ложбинке, цокала вокруг него ошеломительно высокими каблуками, закидывала волосы назад и смотрела на него пьяными от вожделения глазами, улыбаясь малиновыми губами призывно. Я сделаю то, что вы не можете, сказала она презрительно, и уже через две недели они с Лёхой сидели на бетонном берегу реки, он держал её туфли, а она плакала, размазывая косметику по щекам, потому что её многолетняя боль вытекала через глазницы и текла по тонкой шее, покидая её тело навсегда — после долгого спокойного разговора, в течение которого они разглядывали утекающую воду. - Знаешь, - говорили все Лёхе, - тебе надо познакомиться с Жаклин. Она вот совсем как ты. Жаклин не была такой же, как Лёха. Она была яркой и вызывающей, сильно пахнущей зазывающими томными духами, она улыбалась криво, она красилась странно, её волосы горели разными цветами. Жаклин попадала в истории, но другие: если где-то били бутылки и орали пьяные песни, там, возможно, была Жаклин. Но люди не различают колкого ежа и ржавую колючую проволоку. Однажды они и правда встретились. - Хочешь переспать, Лёха? - спросила Жаклин со своей кривой усмешкой, выпуская сигаретный дым прямо в серо-зелёные глаза. - Мне все говорят про тебя, что ты хорош. Жаклин говорила всем, что он испугался, но на деле он вздрогнул всем телом, как при виде паука, нависшего над ним, развернулся и просто молча ушёл. С самого утра в тот день Лёха чувствовал тянущее волшебное ощущение счастья. Он не находил себе места, он страдал от невозможности воссоединиться с этим чувством полноценно. Не в силах сидеть на месте, он накинул куртку и вышел из дома. Цвела осень, наполняя мир сладким ароматом припорошенных старостью и теплом листьев, забродившего в них солнца. Трамвай был наполнен золотым угасающим солнцем, становясь картинкой в пожелтевшем учебнике советских лет. «Т — ТРАМВАЙ». Лёха вышел на случайной остановке и зажмурился — ощущение стало непереносимым, звенящим. - От тебя пахнет земляникой. Лёха открыл глаза. Перед ним стояла неприметная девушка с двумя длинными косами, примерно его возраста. Её глаза в солнце были, как два огромных нагретых каштана под водой — сверкающие и тёплые. Лёха втянул носом воздух, почти прикоснувшись к её виску. - А от тебя — ландышем. Только настоящим, не механическим. Девушка улыбнулась ему просто и наивно, и Лёха растаял. - Я Василиса. - Лёха… Лёша, - поправился Лёха, хотя не представлялся этим именем очень давно. - Хочешь прогуляться? - спросила Василиса. - Больше всего на свете. Он сразу понял, куда они идут — в детский заброшенный парк по соседству. Там никого не было в этот час, только рыжие стволы сосен, чёрные — лип, огромный живой полузаброшенный древесный тигр. - Где бы ты хотел жить? - спросила Василиса, медленно шагая с ним шаг в шаг. На ней были разношенные старые джинсы, розовая линялая футболка с радугой, куртка цвета хаки, а в косы вплетены были белые платки с красным горохом, ложащиеся ему на грудь. - В Портленде, - ответил Лёха легко. - Он манит меня. В нём мосты и лес, странные люди и спокойные улочки. Как с людьми, видишь своего — и кажется, словно он всегда был здесь. Всегда — часть тебя. Ты всегда — часть его. Органично. Ты просто вписываешься. А ты? - А я, наверное, в Лондоне, - подумав, сказала Василиса. - В Лондоне время летит иначе, тикает у виска квадратно. Все твои мысли как будто заключаются в рамочку. Они прошли в дальний, менее освещённый угол парка - и сели на скамейку. - Ты знаешь, что случается с потерянными детьми? - спросил Лёха. - Теми, которых никогда не находят. - Знаю, - ответила Василиса. - Они становятся как бы везде и нигде. Они везде — их профили в чужих людях, их игрушки у чужих детей, их комната стоит на месте, на перекрёстке воспоминания о том, как они уронили мороженое и раззевали рот в плаче, а ты, дурак, кричал на них тогда. Они абсолютно везде — они снятся тебе ночью. И в то же время они нигде. Их нигде нет, только в твоей голове, только в свидетельстве о рождении, только на старых фотографиях. Они были до определённого момента, а потом их стёрли, и они продолжают жить только в твоей голове. Как её звали? - Кого? - побледнел Лёха. - Девочку, которой принадлежал этот шарф, - сказала Василиса. - Девочку, которая теперь везде и нигде. Лёха посмотрел себе под ноги и тихо ответил: - Катя. - Ей бы понравился Портленд? Лёха подумал. - Мы ещё не успели узнать о Портленде, когда она пропала. Думаю, да, ей бы понравились яркие небоскрёбы. Она любила платье с цветами из пайеток. И бархатных лошадок для Барби, только без Барби. Она была особенной, я всегда говорил, что у неё грива, как у одной из этих лошадок. Мы собирались вырасти и пожениться, и наша семья была бы крепче, чем волосы в косе. Но мы поссорились, она ушла гулять без меня. И больше о ней никто ничего не слышал. - Это грустно — не знать, понравился бы ей Портленд или нет, - кивнула Василиса. - Может, даже печальнее, чем не знать, жива она или нет. - Она не жива и не мертва, - ответил Лёха. - Она лежит закопанная в лесу неподалёку и строит карьеру в чужом городе, вырвавшись от того маньяка, что держал её много лет. Она везде и нигде. - А где тогда ты? - А я немного в этом парке, говорю с тобой, а немного в Портленде, пью свой утренний кофе в бумажном стаканчике, спеша на работу. А ещё бесконечно в той сцене, где я не ссорюсь с Катей, и она не бросает в меня этим шарфом, и не уходит навстречу чему-то ужасному, что стёрло её из мира. - Тебя, конечно, не существует, - сказал Лёша, поглаживая её маленькую грудь с красными, как земляничины, сосками, и целуя тонкую шею в полумраке осеннего вечера в своей квартире. - Это лучшее, что я слышала после секса, - согласилась Василиса лениво. - Учитывая, что это мой первый раз, то всё, выходит, на момент лучшее, можешь особенно не стараться. Лёша засмеялся и снова поцеловал её, машинально спускаясь рукой к бедру. - Как ты смотришь на то, чтобы отправиться со мной в Портленд? - Только если ты будешь время от времени ездить со мной в Лондон. И мы распечатаем все наши мудрые мысли оттуда и повесим в доме в Портленде, как картины. - Хорошо. С утра Василисы не было в его кровати. Она уже встала и выходила из душа с влажными вьющимися волосами, как после дождя. - Хочешь блинчики? - спросила она. - Я испекла. Правда, они, может быть, остыли. В квартире летал свежий осенний ветер, и дом казался наполненным до краёв ощущением счастья. И даже скорее ощущениями счастьев — разноплановых, разноцветных, многослойных. А через два квартала выходила из квартиры на работу Катя, роняя ключи и чертыхаясь, потому что опаздывала уже на десять минут, и не успела толком расчесать волосы, просто заплела в длинную тяжёлую косу. А через триста шестьдесят два километра отсюда лежала в берёзовом леске Катя, истлевшая в маленький детский скелет, отрезанная от воздуха и солнца двумя метрами тяжёлой сырой земли. А в Портленде ложилась спать, выключая настольную треугольную лампу Катя, потягиваясь и что-то рассказывая своему мужу, а тот смеялся и обнимал её, и так они засыпали. А на дне озера рядом с их домами лежал маленький детский скелет Кати с раздробленными шейными позвонками — господи, она захлёбывалась криком, она пыталась кричать, но тело почему-то не слушалось, и она только видела, как медленно таял в всё более плотной воде последний солнечный луч, и думала — зачем только она кинула в Лёшу шарфом, ведь она так хорошо выглядела в этом шарфе, в нём бы она и лежала вечно, неужели её не найдут...