Часть 1

Когда Ради дотронулась рукой до жёлто-красных осиновых листьев, те затрепетали, задёргались, нервной дрожью поднимая ледяные промозглые вихри, окружившие Ради со всех сторон. Она стояла босыми ногами на прелой листве, утопая в ней, как в подводном иле, кишащем насекомыми — только тут насекомые были уже ледяными и недвижимыми, лишь один слизняк очнулся от тепла прикасающейся к нему кожи и пополз, но Ради переступила, и тот с чавканьем распался на тёмно-зелёную массу и сочную ещё лопнувшую кожицу, осевшую рядом. За осинами лежала Осень, наполовину разложившаяся в прелой листве, наполовину живая, дышащая неровно, кашляющая бронхиальным кашлем. Её пожелтевшие от времени и покрытые жёлтыми плевками лишайников паклевидные волосы врастали в землю, а через грудную клетку тут и там виднелись рёбра, похожие на рыбий хребет или полусгнившее дерево. Вместо глаз её клубился туман, и из него текли моросящие слёзы, капая в её разверзнутый рот. «Раскрой мне рёбра, - застенала Осень, приподнимаясь и царапая землю длинными когтями, на одном из которых торчала поганка. - Раскрой мне рёбра, не вдохнуть! У меня подарок для тебя, под рёбрами, только для тебя! Раскрой мне рёбра!» Ради очнулась, тяжело глотая холодный сухой воздух тёмной комнаты. Батареи ещё не включили, в шесть утра полутьма накрывала мир тонированным куполом, и слышен был только монотонный стук тяжёлой капли дождя по подоконнику, собирающейся из мороси. Стук был похож на запавшую клавишу фортепиано. Ради чувствовала, как заледенела внешняя сторона пухового одеяла. Потребовалось несколько минут, чтобы настроиться и вылезти наружу, в подвально ледяную квартиру. Забурлила кофеварка. Загудел обогреватель, окружая себя облаком сухого тепла, вне которого квартира казалась ещё более недружелюбной. Свитер не спасал, шерстяные носки на ногах пропитались холодом от впавшего в спячку ламината. Хотелось выть или оцепенеть и врасти в ледяные стены — до тепла. За окном медленно проступал день, как полароидная фотография; день состоял из тумана, полуопавших ясеней, блестящих на дне города, как монеток в фонтане, кашля просыпающихся людей, отсвечивающих мёртвых глаз ледяной воды и ямах тротуаров. Холод змеями обвивался вокруг, проползая в осеннее пальто, прочные ботинки, свивал гнездо в открывающейся на ходу шее. Дождевая взвесь зависла в сером воздухе, оставаясь влажным поцелуем на каждой клеточке открытой коже, туманя очки. Люди смотрели только вниз, в склизкую чёрную грязь, наполненную водой и гниющими листьями. Кашель, стук трамвая, бьющий по нервам, кто-то сморкается, у трёх разных людей покрасневшие глаза — недосып, вирус, холод? Ледяное сидение в трамвае утягивало в себя последнее тепло, подпрыгивая и ржаво хохоча на поворотах в полной человеческой тишине. Не было тепла, чтобы тратить. Не было жизни, чтобы соображать. Корица и кофе — вся улица пропахла ими, и они дохнули на Ради, едва та вышла из трамвая на своей остановке. Почему-то вспомнилась на контрасте Осень из сна, дышащая ледяным запахом гниющих листьев и полумёртвых грибов, корочками утреннего льда на лужах. О, где была эта Осень и работа Ради, они были, как небо и земля, день и ночь. «Уютная моя осень», - улыбалась кареглазая девушка в безразмерном свитере на рекламном щите у нежно-персикового двухэтажного здания с открытой витриной в наклейках ярко-оранжевых тыкв, похожих на мандаринки. Девушке было тепло и радостно, и она сжимала в руках их фирменный кофе с гвоздикой и кленовым сиропом под названием «Уютная осень», а на заднем плане медленно опадали яркие кленовые листья. Хрустально звякнул колокольчик на прозрачной двери с другой улыбающейся девушкой, которую за талию прижимал к себе такой же счастливый и согретый мужчина. Они стояли под одним белым пледом крупной вязки и улыбались: «Дари себе осень круглый год!» В зале уже разогревали внутреннюю систему отопления. Пахли булочки с корицей, свежезаваренный кофе, гвоздика и кленовый сироп сплетались в бодрящую спираль запахов, нежно мигрируя по залу среди перемигивающихся белым и жёлтым гирлянд. Столики и стулья из тяжёлого дерева манили присесть, подкупая прочностью, простотой и висящими на спинке каждого стула белыми пледами крупной вязки «У нас тепло». На каждой столешнице белели аккуратно сложенные салфетки (настоящие и многоразовые, идеально выстиранные!), а в маленькой вазочке лежали звёздочки гвоздики, свёрнутые трубочки корицы, посыпанные сахарной пудрой, маленькие меню в виде кленовых листьев. Соль и перец — красная крышечка, жёлтая крышечка («Немного красного, немного жёлтого — рецепт идеальной осени!»). «Раскрой мне рёбра, - вспомнила Ради не к месту и поёжилась от приступа холода посреди всего этого уюта и тепла. - Не вдохнуть!» - Доброе утро! - жизнерадостно помахала ей Вита от стойки, протягивая огромную чашку с кофе. - Ух, холодок! - Да уж, - согласилась Ради и покосилась на Виту, пытаясь найти в той признаки вросшей фальши. Но нет — Вита улыбалась, мурлыча что-то под нос, пока протирала столешницу барной стойки. Вита вся была скроена из прототипической осени, и подходила сети кафе «Осень» так ладно, как будто просто отпочковалась от самого духа кафе, родилась от слияния двух рекламных слоганов. Она стала героиней своего маленького жизненного ситкома двадцати трёх лет (на момент). Именно Вита придумала летом обвивать их подоконники красными и белыми розами (как в «Снежной королеве»), а осенью ввести новую форму для официантов — нежно-рыжие жилеты с вплетёнными в узор объёмными тыквами. Виту обожали все, именно поэтому под её руководством главное здание кафе начало процветать в любое время года, а сотрудники кафе в кои-то веки с удовольствием шли на работу и в холод, и в снег, и в косой омерзительный дождь. Такой должна быть осень, а не то, что в моём сне, думала Ради, проходя на своё рабочее место. Чашка кофе грела пальцы, но в помещения для офисных работников ещё не дали тепло. Офис находился в задней части кафе, на втором этаже, за хлипкой металлической лестницей, как будто построенной второпях. Всё в офисе казалось хлипким, непрочным. Даже дверь — одинарная, из дешёвого дерева, её можно выбить с одного удара. Окно выходило на серые дома и ворота. Иногда ворота открывались со скрипом, и в них въезжали грузовики с очередным запасом продуктов. По бокам офиса стояли белые шкафы, набитые папками, одинаковые столы составляли лабиринт, гудя компьютерами и обрастая одинаковыми безликими вещами — степлеры, распечатанные документы, спреи от насморка, кружки с надписями «Коллеге», скомканные носовые платки. Пока осень рекламная царила в передней части здания, заднюю часть здания захватывала осень настоящая. Ради включила обогреватель, закуталась в висящую на спинке её стула шаль. Пока включался компьютер, гудя натужно, как пчелиный улей, Ради уставилась невидящим взглядом в окно, отпила кофе. Серость, пробивающаяся сквозь извечные осенние тучи, не давала тепла, а туман стелился теперь по самой земле промокшим покрывалом, скрывая лужи и почерневший от влаги асфальт. Три задания на сегодня. Ради открыла текстовый документ и написала первые строчки рекламной статьи, мелко дрожа от пронизывающего холода и сухого жара обогревателя слева: «Осень — это время уюта и тепла...» В обеденный перерыв Ради старалась уходить как можно дальше от работы, но даже тогда запах кофе и корицы не выветривался из одежды, врастал в кожу, присутствовал рядом невидимым призраком. Но сегодня уйти не получилось — за окнами царил хаос из перемешанных струй дождя и крупных градин, сбивающих, должно быть, остатки листьев с ясеней. Зал был практически полон; Ради примостилась в углу, за одиночным столиком, жевала свой обед, пытаясь отогреться, лениво рассматривая суетящуюся за стойкой Виту. Вита цвела. Её улыбка сияла издалека, и даже отсюда Ради ощущала тепло её каштановых глаз, слышала тёплый жизнерадостный смех. Посетители млели от неё, и иногда вокруг стойки сидело больше человек, чем в зале на комфортных местах — из-за Виты. Тыквенная жилетка смотрелась на ней, как влитая, а вплетённые в этот день в волосы заколки с осенними листьями радовали глаз — не часть униформы, но часть Виты — согревающей пространство, радостной, заставляющей забыть о дожде и холоде. Ради отвернулась и посмотрела в окно. Дождь хлестал почти беззвучно, становясь бесконечной многообразной гифкой в формате окна. Сложно было поверить, насколько холодным и недружелюбным был мир снаружи, но даже сидя на удобном стуле, потягивая горячий кофе, Ради чувствовала этот холод, перемешавшийся за эти недели осени с её собственной кровью, забравшийся под кожу и прочно обосновавшийся в теле, как хитиновый панцирь, только изнутри. Её пробрала дрожь. - Почему ты не любишь меня? - Что? - Ради обернулась и увидела улыбающуюся Виту с маленькой тарелочкой в руках. - Ты не попробуешь тыквенное печенье? - дружелюбно спросила Вита. Вокруг было шумно, не удивительно, что Ради её не расслышала. - Я испекла, пробую на сотрудниках. Ты всегда говоришь честнее остальных. Поэтому попробуй первой, пожалуйста! - Какая честь, - улыбнулась Ради. - Спасибо. Печенье оказалось божественно вкусным, нежным, тыквенным, рекламно-осенним. Ради сразу поняла, что оно станет хитом этой осени. И Вита это тоже понимала. По пути домой Ради промочила свои непромокаемые ботинки и долго стояла под обжигающим душем, не решаясь выйти в ледяную тьму. Долго ворочалась в кровати, не зная, как согреть промёрзшую за ночь кровать. Отопление обещали дать в пятницу. Но могло ли оно обогреть весь этот скелетоподобный мрак и холод осенних улиц? В этот раз Осень приподнималась. С трудом, отрывая свои волосы от потемневших листьев, воя и хрипя, как подыхающий пёс. Весь лес застыл, и Ради застыла, замерев от ужаса на краю поляны, глядя, как Осень выдирает из земли свои корни, вросшие глубоко в мёрзлую землю, накачанную дождями по горло. - Почему? - выла Осень. - Почему? Посмотри на меня, раскрой мне рёбра! Её взгляд был диким, он метался в разные стороны, как болотные огоньки внутри пещеры, горя нездоровым зеленовато-жёлтым светом. - Смотри на меня. В выражении её серого мёртвого лица, покрытого корочкой инея и прелыми листьями, как кожей, Ради вдруг заметила какие-то знакомые черты, выражение, которое она не раз видела когда-то — может, в глубоком детстве или… Осень резко отвернулась с ужасом в глазах, и мир накрыла тьма. Когда зазвенел будильник, телефон был ледяным, как горный источник. Мерзлота. Кофе. Оцепенение. Отчаяние. Серые сумерки вместо утра. Ледяной пол. Ледяной воздух. Отчаянные попытки тела трепыхаться в этом забирающем последние крохи тепла пространстве, попытки выплыть. После лета осень казалась пощёчиной, избиением для расслабившегося организма, и даже зима не была столь омерзительной и двуликой, как осень — зима была стабильна, а осень билась в бесконечных приступах истерии, её трясло в температурной лихорадке, её рвало ледяными дождями, она дышала липкими туманами, с её волос опадали мокрые листья, прилипающие к сапогам и одежде, мёртвые осколки отключающихся деревьев. Солнце, такое ласковое и тёплое летом, сменялось тенью солнца, зафильтрованным обмылком настоящего светила. В этот раз не спасал кофе, не спасали пледы, не спасали обогреватели. Воздух вне пятна нагретого прибора казался кусачим и едким, не приспособленным для жизни. Ради пыталась работать, но понимала: она уже в двух минутах от истерики, равноценной хлещущему за окном кратковременному дождю. Но вот в комнату вошла Вита, и всем, казалось, стало легче дышать. Она принесла с собой ароматы тыквы и ванили, гвоздики и корицы, и люди согрелись, заулыбались. Вита рассеянно улыбнулась всем и проскользнула к столу Ради. - Ты не прогуляешься со мной? - спросила Вита. - Мне очень нужно с тобой поговорить. - В такой дождь? - ужаснулась Ради. - Какой дождь? - рассеянно спросила Вита. За окном сияло солнце. Погода исправилась за минуты, перейдя в категорию нежно-золотистого солнца с очаровательных картин со сборов урожая. Весь мир преобразился; яркие листки заиграли красками, асфальт заблестел зеркалами луж, отразил нежно-голубое небо, дома, улыбающихся солнцу людей. Насыщенный влагой воздух очищал лёгкие, ласкал кожу. Они вышли из здания и пошли в небольшой парк; некоторое время Ради шла молча, просто наслаждаясь солнечными лучами и теплом. В парке никого не было. - Мне нужно было поговорить с тобой, - сказала Вита, то снимая, то надевая красную перчатку на левую руку. - Пока ты не догадалась сама. Ты всегда была честнее прочих, и я не знаю, почему ты видишь меня настоящей. - Что? - не поняла пригревшаяся Ради. В ту же секунду на лицо Виты упала тень от кривого молодого дуба, и лицо полностью преобразилось. Прелая листва и лишайники закрыли её кожу и волосы, а глаза засияли болотными огоньками. Ради замерла, забыв, как дышать. Она не сошла с ума. Она действительно могла поклясться, что это не Вита в тот момент стояла рядом с ней. А её ужасная Осень из сна, ледяная и мёртвая, как вывороченная полусгнившая осина. - Именно это, - сказала Вита. Она снова выглядела тёплой, её кожа была так же нежна, а тело — пухлым, обнимательным, уютным. Покрытые лишайниками седые волосы теперь каштановой мягкой волной с озорными рыжинками блестели на солнце. Вита покусывала свои припухшие губы, явно нервничая. - Ты видишь меня настоящей. В отличие от прочих. - Ты — Осень… - прошептала Ради. - Я — Осень, - согласилась Вита просто. Так же она принимала заказы. Так же перечисляла ингредиенты в печенье. Протирала стойку. Приносила ей дополнительный кофе — просто так. Они помолчали; Вита ждала, снова натягивая и стягивая перчатку, Ради пыталась осознать. - Но зачем… Что ты делаешь в этом кафе? Почему ты так выглядишь? - Разве ты не поняла? - Вита посмотрела на неё с теми же болью и отчаянием, что были во снах в настоящих глазах Осени. - Посмотри на меня. Ты видишь меня, неприкрытую, ледяную, мёрзлую. Я не сезон даже, я переходная ветвь между счастьем и покоем, я — холод, я — страх для тех, кто не запасся продуктами, я полна дождей и гниения, я — гробовщик и анестезиолог. Я некрасива. Пока люди не включат отопление — морозна. Мои дожди не дают носить тёплые шубы и пушистые сапоги, я неудобна. Я — простуды, я — кашель в твоём трамвае. Я — вымирание и выбивание тепла из неприспособленных человеческих тел, но всем приходится в меня жить так же, как тёплым привлекательным летом, и все проклинают меня. Что мне остаётся? - Вита стёрла побежавшие по щекам слёзы. - Разве ты не понимаешь? Я хочу, чтобы меня любили. Что делаете вы, люди, чтобы стать привлекательными? Вы наносите макияж, надеваете самую красивую одежду, акцентируете внимание на своих самых лучших чертах. Я — это возможность ярче ощутить уют в сравнении с погодным неуютом, понять, как здорово, что есть крыша над головой и тёплая одежда. Я — это сезон урожая, это горячие напитки, согревающие промёрзшее тело. Я — это возможность есть тёплое печенье, потому что поспело зерно, смолота мука, готовы специи. Я — это яркие листья, такие разноцветные, разные, каких не было всё лето, понимаешь, таких не было летом, летом они все были зелёные, одинаково зелёные, но никто не замечает этого! - Вита перешла на крик, слёзы уже безостановочно текли и текли, и она больше не вытирала их. - Все говорят — ой, нет, листья пожелтели, скоро осень, не хочу осень! Всем хочется тепла и комфорта, а я как же, я тоже — я тоже… - у неё вдруг сдавило горло, и Вита договорила хриплым шёпотом. - Я тоже хочу, чтобы меня кто-нибудь любил. Пусть не настоящей. Пусть вот такой, приукрашенной. Но чтобы меня тоже кто-нибудь любил… Ради посмотрела на неё, а потом шагнула и, схватившись посильнее, рванула на ней кожу Виты на рёбрах, как рубаху. Та раскрылась легко, как незастёгнутая кофта, обнажая скелет и ошеломлённо глядящую на неё настоящую Осень. Она была не такой уж и страшной, как показалось в самом начале. Просто... обычная осень. «Раскрой мне рёбра». - Я понимаю, - сказала Ради и, склонившись, крепко обняла её, ледяную, потерянную, вызывающую в людях только ненависть и отторжение, пахнущую стылостью, гниющей листвой и свежесобранными грибами. - Я ничего тебе не обещаю. Но я постараюсь тебя полюбить. Такую, какая ты есть на самом деле. Не приукрашенную. Потому что у каждого должен быть кто-то, кто любит его настоящим. Осень дрогнула и потеплела. А потом её затрясло от рыданий. Ради обнимала её, прикрыв глаза, и молчала столько, сколько было нужно.