Часть 1

Красное солнце плавало в мареве на границе горизонта, как желток в томатном супе, протыкаясь и изливаясь в тёмную гладь реки. Лютик рассказывал о каком-то случае в корчме, который случился с ним когда-то давно, но Геральт уже не следил за рассказом: переливающееся солнце и тяжёлый зной заставляли его сознание странно плыть, то глотая воздух на поверхности, то снова уходя вглубь, в биение сердца, делая все внешние звуки глухими. Руки тоже потяжелели, всё стало странно неважным — всё, кроме режущей головной боли, вгрызающейся в виски с остервенением дикого зверя. Геральт как будто был сильно пьян, но пьян нехорошо, отравляюще. Земля, перетекающая по цвету из чечевичной похлёбки в гороховую, тоже плыла в зное, даже вечером не становящемся тише, покачивалась, а потом вдруг резко приблизилась, и Геральт скорее услышал, чем почувствовал глухой удар; его сильно тряхнуло и было ощущение, что он уронил мешок. Закричал Лютик — этот крик резал уши неприятно, как холодная вода при большом жаре. Жар. Вот в чём де… Геральт очнулся от холода. Он лежал завёрнутый в походное одеяло, с ледяным компрессом на лбу, остро пахнущим какими-то травами. Рядом горел костёр, но ночь и темнота, казалось, пробрались ему прямо под кожу, скользнули по жилам и мучили, заставляя тело содрогаться от приступов жесточайшего озноба. Жар костра обжигал кожу, но не мог пробраться в тело. — Ты в порядке? — спросил Лютик, появляясь неведомо откуда. Его тёмная фигура заслонила пламя костра, и стало ещё холоднее. — Холодно, — сквозь сжатые зубы сказал Геральт и постарался оглядеться; перед глазами тут же поплыло, его затошнило. Пришлось вернуться на подушку, переживая мучительный приступ тошноты. — Что случилось? — У тебя жар, — сказал Лютик. — Похоже, самая обычная простуда, но очень сильная. Лежи, я позабочусь о тебе. — Ммм. Спорить не было сил. Это был безопасный район, а Геральт был в таком состоянии, в котором не был очень давно: беспомощном. Он не мог даже приподняться, просто сжался в комок под одеялом, дрожа крупной дрожью от леденящего холода. Костёр трещал невыносимо громко. Громким было даже дыхание Геральта. Потом всё поплыло, удаляясь, и когда Геральт снова открыл глаза, Лютик подносил к его губам бурдюк с водой и остро пахнущими травами, видимо, сваренными на костре, потому что всё вокруг пропахло этими травами. — Лучше мои… — Геральт закашлялся. — Пей, — спокойно и властно сказал Лютик, словно точно знал, что делает. Никакого шутовства, никаких поддразнивающих интонаций или словесных танцев. Геральт приподнялся и с трудом отпил глоток, потом следующий и следующий. Горло резало, словно в нём была открытая рана. Без сил Геральт повалился обратно, всё ещё не до конца чувствуя своё тело, похожее на мешок с песком больше, чем на то, что имеет смысл беречь. Сны ему тоже снились тяжёлые, похожие на чесночное масло или на пыльное заляпанное окно в харчевне. Кто-то кричал за углом, и Геральт пытался подняться; тёплые руки укладывали его обратно. В небе кружился дракон, пока девушка с горящими жёлтыми глазами шептала ему стихи на неизвестном языке, глядя на стог сена, похожий больше на холм. Потом что-то изменилось; Геральт почувствовал, что его кто-то обнимает. Стало тепло и безопасно, мир наполнил лучащийся свет цвета топлёного молока… Когда он проснулся, тоже было светло, но иначе: утренний свет пробивался через кроны деревьев, плыл по траве. Лютик спал рядом, даже во сне инстинктивно обнимая Геральта; кожа у него была невыразимо нежная, почти детская, и пахла теплом и домом. Почувствовав, что Геральт завозился, Лютик открыл глаза. В свете солнца они тоже были нереального цвета, странного, похожего на стылую воду. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Лютик. — Лучше, — хрипло ответил Геральт. — Хорошо. Я сейчас принесу еды. Похлёбка была холодной, но вкусной, наваристой. В ней Геральт тоже почувствовал привкус трав, что были вчера в воде. — Поспи ещё, — сказал Лютик внезапно нежно и сам, похоже, смутился этой нежности, потому что отвернулся и пошёл к костру. На этот раз сны были спокойными — Геральт гулял среди заброшенной галереи из светлого мрамора, без крыши, без окон, полным тумана обрывом с одной стороны и с засаженными голубыми елями холмами с другой; светлая каменная крошка хрустела у него под ногами, а туманная мгла успокаивала. Лютик сидел у костра и помахивал прутиком, на котором болтался один полусорванный лист, а у Геральта на лбу лежал новый компресс, судя по прохладе — свежий. — Хэй, — сказал Геральт. Он всё ещё был слаб, но приходил в себя быстрее, чем люди. Даже горло уже только слабо саднило, голова болела как будто доносящиеся издалека звуки колокольного звона. Лютик обернулся. — Спасибо. — Да было бы, за что, — легко хмыкнул Лютик. И Геральт вдруг снова почувствовал это — чистый мягкий свет цвета топлёного молока, обнимающий его со всех сторон, это ощущение, словно он… Словно он дома.