Часть 1

Он вошёл в город в ноябре; подкладка его плаща была из зимы с мягко похрустывающим пушистым снегом, опасным, как ядовитая змея, но добрым, как домашний котёнок, а сам плащ был осенним, ледяным, щедро политым дождём. Тёплые заношенные сапоги ступали по заиндевевшим лужам, паутиня мутную поверхность, кроша лёд и вмёрзшие листья в кристальный порошок. Поезд за спиной молчал, сердито и лаконично вздыхая; пассажиры разбредались, сонно моргая, зомбически разминая замершие и замерзающие тела, озябшие от резкой смены духоты на ледяное утро. Закапал дождь и перестал, простучал по натянутому над закрытым привокзальным киоском брезенту. Хотелось курить — не курить даже, а вдыхать знакомый серый дым, стирающий насечки на сроке жизни со стороны смерти. Всё вокруг было излишне-реальным — рекламные записи за крышей, виднеющиеся небоскрёбы, отдалённый шум автострад, невнятные объявления с вокзала, медленно шуршащая, уже не раз придавленная кем-то упаковка от сухариков, вывернутая своим зеркальным многоскладочным нутром, серое небо неподгрузившихся небесных текстур. Ледяной ветер взлетал азбукой Морзе, принося то запах жаренного теста и лука из кафе, то чего-то необъяснимого, похожего на машинное масло и море — может, так пах сам город. В мире чеканно, в ритме взлетающих в графиках цифр, маршировала чума, срывая жизни с кричащих людей, затыкая им рты пикающей аппаратурой, закрывая им глаза — или, интереса ради, не закрывая. Похожий на бродячего пса таксист, виляющий невидимым хвостом перед каждым из полусонных смурных людей, дошёл и до него, стоящего в куче своих вещей, вмерзающих в асфальт, и приободрился на небрежный кивок. По двум сторонам от сладко пахнущего дыней и немытым телом салона такси пролетали очевидно реальные улицы, полузавядшие газоны, сонные утренние хмурые люди на остановках, стоящие там годами дома, мрачные одинокие парки. Открывали почтовые киоски, ветер взвивал в воздух грязные пакеты, гасли неоновые рекламы и пыльные названия магазинов. Таксист довёз его до многоэтажки на слиянии трамвайных путей с прилипшим к ним прозрачным пузырём остановки. Морем не пахло, но море ощущалось в каждом вздохе, ледяное и призрачное, стальное. Нижние окна многоэтажки запылились от северного ветра — люди здесь бросили их оттирать, да и для чего? На третьем этаже через брошенный балкон прорастала берёза, нервно дрожащая последним жёлтым листом. Загудели машины и тронулись; загремел трамвай. — Надолго к нам? — спросил таксист, за всю поездку не сказавший ни слова. Он закурил, с наслаждением втягивая дым, и ответил: — Надолго.