—

— Тварь! — свирепела Кассандра так, что и без того пострадавшие стены замка настораживающе дрожали. — Козел, мудак, сволочь… Бэла медленно, щадя собственное тело, поднялась на ноги, внимательно рассмотрела свои руки, сначала одну, потом другую — а потом оглядела всю себя. Перенесла вес с одной ноги на другую, размяла плечи. «Тело слушается», — наконец резюмировала она и протянула руку Даниэле, чтобы помочь подняться и ей. — Идиот, гад, придурок, — громыхало одно за другим, и у Бэлы от этого стреляло в затылке. А может, из-за того, что она только что воскресла, а вместо кубка упоительной крови и благостного белого света ее ждали вопли сестры-матершинницы, которая только разгонялась. Как прозаичен мир. — Паскуда, псина… — Ты уймешься?! — крикнула Бэла в пустоту, надеясь, что возглас достанет до Кассандры, в какой бы комнате она ни была. — Крыса! — та только повысила голос. Бэла потерла виски, пытаясь сосредоточиться и не обращать внимания на ритмичные выкрики. Она помнила, как Итан Винтерс, регалии которого Кассандра так страстно перечисляла, объявился в подземельях. Помнила, как загнала его в ловушку и уже свалила на пол, готовясь связать его и оттащить обратно в комнату матери — и это последнее, что выстраивалось в четкую картину. Дальше — только вспышки, белые, желтые, чудовищный грохот и кровь, застлавшая взгляд — или, по крайней мере, жажда крови. Бэла бросалась на все живое, как бешеный зверь: да и вряд ли она тогда была человеком. Все закончилось здесь, в холле замка. Сестры и мать рядом, в голове — пустота, в груди — копоть, горько забившая легкие. Нет, и правда — воняло гарью. — Фанфарон с хлопушками вместо достоинства! — Ого, — почтительно отметила Даниэла, потирая шею. Бэла подумала, что лучше ей найти мать, пока Даниэла не поняла, что случилось. Такого воя она просто не вынесет. Впрочем, от этой мысли она вздрогнула из-за страха, а не отвращения: если Даниэла тоже проснулась рядом, значит, и она… Голос разума в голове Бэлы запнулся и снова затянул: она тоже, ее младшая сестра… Бэла тряхнула головой. — Найди Кассандру, — сказала она. — И не отходи от нее. Увидишь что-то подозрительное — бегом сюда. — Эй! Чего ты опять раскомандовалась? — Я твоя старшая сестра. — Ну, я тебя не выби… — Живо! Даниэла споткнулась о ковер, убегая на голос Кассандры. Та уже начала складывать целые трагичные сюжеты: «Скотина! Падаль!..» — Бэла даже задержалась бы и узнала, насколько сестры хватит, но вместо этого оглянулась. Вспомнила, в каком направлении удалялась ее мать. Она нашла Альсину на крыше невысокой башни. Замерла на самом краю лестницы, не в силах даже поднять собственную челюсть; показалось, что она снова стала безумным роем насекомых, видящих все искаженным и одноцветным. Алым и с неверными пропорциями. Казалось, что это башня, заколдованная какой-то хтонью, разрослась и стала вдруг монструозной, обманув иллюзорной узостью этажа ниже; это казалось более вероятным, чем то, что Бэла видела перед собой. Она вдохнула поглубже, сама того не заметив, и странный запах вывел из транса; трудно определяемый, он сгустился и сжался до кристаллической осязаемости, и теперь он наполнял грудь тяжким осознанием, что что-то бесповоротно не так. — Мама, — позвала Бэла. — Подойди. Медленно, неуверенно приближаясь, Бэла не сводила с матери взгляда — остановившись совсем рядом, она не смогла перестать на нее таращиться. Альсина, стоя с дочерью плечом к плечу, не возвышалась над ней ни на один несчастный сантиметр. Наоборот: казалось, что если вселенная решит подшутить и вложить в Бэлу силы и наглость выпрямиться и приосаниться, она окажется выше. — Вид справа от тебя не менее интересен, дорогая. Бэла от растерянности уронила взгляд, тут же собралась и посмотрела в сторону, чтобы снова замереть в магическом трансе. Вместо привычной деревни внизу растянулось сплошное угольное пятно, из которого кое-где торчали обгоревшие кости каменных развалин. Эта чернота втянула взгляд Бэлы, как трясина, позволяя ему перемещаться только с большим трудом; казалось, что еще немного, и саму Бэлу потянет вниз вслед за ним. Деревня сгорела. Все, до чего смог дотянуться огонь, рассыпалось, а кирпичные основания разворотило и разнесло. Волна хаоса дошла и до подножья замка, сломав только внешнюю стену; Димитреску семьсот лет назад делали крепости не хуже, чем нынешние — вино. «Вот только с Кровью Дев придется закругляться, — подумала Бэла. — Лет на десять». И вот тогда до нее дошло. — Черт возьми. — Уже взял, — ухмыльнулась Альсина, глядя, как с ее ладони поднимается группка мух, чтобы потом вернуться и принять телесный цвет. Бэла наклонила голову к плечу и нахмурилась, тоже наблюдая за нелепым танцем насекомых. — Ты поняла, что именно случилось? — Разумеется. — Голос Альсины звучал пугающе спокойно. Бэла помнила вид зеркала, летящего в окно, или разбитой посуды с подноса, который в гневе выбили из рук прислуги. — Выражаясь прямо, мы впали в гибернацию под воздействием холодной температуры. Мужлану не хватило ума или совести нас сжечь. Бэла чуть прикусила щеку, борясь с желанием сказать, что вот уж на очевидное ей указывать не надо: за полсотни лет она хорошо разобралась с тем, как работает ее собственный организм — и, раз на то пошло, организмы ее сестер. Она терпеливо ждала. Убеждала себя в том, что это даже хорошо: то, что ее мать еще способна хотя бы на маленькое драматичное представление, если не на полноценную истерику. — Когда же стало теплее, гибернация закономерно прошла. И, видимо, мы сами того не понимая объединились для охоты — а когда биологического материала стало достаточно для каждой, снова приняли формы людей. — Мы? Уголок алых губ Альсины дернулся, но Бэла не смогла понять, чего в призрачной усмешке было больше: горечи или странного умиротворения. — Вариация вашей инфекции уникальна. Ее создали специально для вас. Мне хотелось подкрепить наше… нашу связь. — И ты нам не сказала? — Чтобы не зазнавались, — высокомерно обронила Альсина. Но потом смягчилась в выражении лица. — Однако обернулось все тем, что это спасло мне жизнь. Бэла отзеркалила ее усмешку, а потом повторила ее жест: проследила за тем, как маленькие крылатые создания вскружили над раскрытой ладонью и вернулись обратно. Не так давно эти крылатые создания были частью одного большого роя, выживавшего как единый организм. — Ну, — сказала Бэла почти что весело, — с тройней тебя. Снова. Альсина улыбнулась и сжала ее плечо теплой — по-человечески маленькой — рукой. А после ладонь так и осталась на плече Бэлы, и та, в полной мере ощущая прилив сил и жизни, осмелилась: — Ты подозрительно спокойна. — Потому что уже вдоволь представила, что ждет Винтерса. Или, если он сам предусмотрительно сдох, — его семью. Вот тогда Бэла признала, что с ее матерью все в порядке. — Пойдем, нужно собираться, — сказала Альсина, гордо поведя плечами, как если бы за ними двигались крылья. — У нас уйма дел. Бэла кивнула, подумав о том, о чем решила промолчать. Она пронесла эту мысль с собой вниз по лестнице, по теплому темному коридору, впитавшему запахи большого пожара, по холлу и по проходным комнатам, знакомым до боли, до спазма в груди; и когда голоса Кассандры и Даниэлы набрали громкость, а сами они нарисовались в очередном зале, Бэла притормозила и выпалила: — Миранда — часть этих дел? Альсина остановилась и обернулась, по привычке оскалившись. Потом она перевела взгляд на двух других дочерей, беснующихся совсем рядом и не замечающих ее, потом снова посмотрела на свою старшую. Бэла отметила, какие выразительные у нее глаза и какая филигранная у нее мимика; и почувствовала себя малолеткой, впервые уяснившей, что мать — это не неуязвимое божество. Альсине было больно. — Нет, — только и сказала она. И вошла в комнату. Кассандра продолжала ругаться, нервно выхаживая из стороны в сторону, а Даниэла бросилась к матери, едва заметила ее. В диких глазах так и отражалась великая осознанность бытия, которая наступает после восстания из мертвых. — Я есмь! — театрально крикнула она. «Ну вот, — подумала Бэла, — наконец может цитировать. Сейчас разойдется». — Я есмь самоуправец бестолковый, и все-так я есмь, я жив! — Хуйло тараканоподобное, — ворчала Кассандра. — Как он сумел-то? Как этот выблядок мог умудриться?.. — О, эта сладость наступления утра после всех ужасов ночи! — воскликнула Даниэла, повиснув на Бэле. — Смерть легка и спокойна, жизнь труднее — болит душа, но я живу! — Ты-то поживешь, а кому-то, сука, прямая дорога в ебаную преисподнюю! И пока Бэла пыталась смириться с фактом, что ее сестра после Клэра вспоминала Стокера и «Сумерки» наизусть, Альсина прошла дальше в комнату и устроилась на диване, элегантно скрестив ноги. По привычке она потянулась к портсигару, но, задумавшись, оставила его в покое. — Кассандра, любовь моя, — сказала она снисходительно. — Ты не могла бы выражать свой гнев как-то иначе? — Да, — согласилась Бэла, — мы все не в восторге, что человечишка смог нас убить, но… — Да похер, выжили же в итоге, — отмахнулась Кассандра. — И мы все в ярости, что из-за человечишки больше нет нашей деревни… — предположила Альсина. — Пф, вдвойне по… безразлично. Прости. — И ему мало оторвать голову за то, что из-за него нам придется оставить наш прекрасный замок! — добавила Даниэла. — Да в новый переедем, подумаешь. Три пары глаз уставились на Кассандру, продолжившую выхаживать в напряженной тишине, которую она, казалось, совсем не замечала. Наконец она оглянулась, заметила обращенное к ней внимание и со всей душевной искренностью объявила: — Он спер мою винтовку!..