Часть 1

Это было, как помню, в пеплах Белоруссии, Позади отгорело, отбилось, отжгло, Поседели у девушек волосы русые, И густые леса до пролесков снесло. Тяжелило грудки пусть кому-то медалями, А кому-то — и душу могильной звездой. Только всё, что просила, отчизне отдали мы, И прошли до кордонов мы не на постой. Вот и жизнь занесла, завела, близорукая, От родимых и дальних Сибирских полей, В край, где горе годами прошло, не минутами, Но я ехал на встречу, на встречу друзей. Где-то там позади были курсы в три месяца, Первый взвод, первый бой, первый штурм высоты, К Кенигсбергским стенам самосборная лестница, Словно перья воробушка в буром бинты… Деревенька ль, село, не припомню я вовсе, Только средь переплётов равнин и холмов, Затерялось оно на ручейном на плёсе, С уцелевшим пятном из немногих домов. Прошагав пустырёк, проскользнув огородами, Для себя следы здесь побывки считал: Тут была деревенька под нашими взводами, Скромный братец солдат год назад ночевал. А потом в тишине, удалённом кудахтанье, И провалах воды в мерный марш кадыка, Я услышал вдали вдруг «навек моё счастие»… Там вилась не гармонь, а другое слегка. Я пошёл поглядеть, ибо душу засеяло, И взрастило за миг командира чутьё, Что за месяц гражданки совсем не рассеяло — Где-то слышал тот голос я в веке моём, И опёршись на столб уцелевшей околицы, Я застыл, обомлел, папиросу скусив — На завалинке пепла, окраине улицы, Мой сержант растянул свой мехами мотив. До того-то неслись эти чёрные очи, Что в тот миг сам себя я живым не нашёл, А для Коценко, впрочем, я виден был очень, Как двуколку тягав, он ко мне подошёл. Говорил он не пьяно, но перьями мазано, Он растягивал буквы, рубая слова, Что не зря были Костей Михалычем вязаны: «Подорвалася в бабоньках с верой молва». До того я и понял, обнявши гвардейца, Мне и дурно и душно и ноги несли, Как не всякого б в спорте сносили армейца, На другую краюху той, сельской земли. Тот был дом не его, это знал без сомнений. На обратном конце же, с околицей вкруг, Возвышался другой, как алтарь поколений, Что вдруг занял и новый хозяин и «друг». «Что ж ты, стерва…» — срывалось с-под русого уса, Коль глядел я во двор, заняв лысый пенёк, Там, средь редкой погибшей ботвы кукурузы, И хозяйка и новый её муженёк. Неприветлив был, стало быть, новый хозяин, Непростительный жест в непростые года, Я в деревне и псами иными не лаян, А они-то облаяли бы хоть куда. Да и что мне сказать? Что в речи заготовить, Разбивая им веяние добрых надежд? Человеку нельзя так играючи совесть, Выбить снова, как взяли тогда Будапешт. По приходе, сержант забивал «козью ножку», А «Вельмейстер» лежал в тихой дымке пыли. Я сказал «Ну-ка, Вова, покурим немножко», А потом покурили и выдал: «Пошли». Мне недолгое дело помочь оказалось, Просто тошно, когда вспоминаю опять, Баритоном его по селу разливалось, Про те очи, что в жизни б ему не видать.