Часть 1

— Папа! Папа смотри!       Старатель обернулся на звонкий голос, отвлекаясь от тренировки. Тойя радостно подбежал к нему, показывая пылающую голубым пламенем руку. Но голубые глаза сияли ярче этого огня. В них сверкал детский безграничный восторг и радость. Стоило потрепать тяжёлой большой руке мягкие красные волосы, как улыбка на детском личике стала ещё шире, наполнившись таким счастьем и довольством. — Ты гордишься мной, папа? — Конечно, Тойя. Ты станешь величайшим героем, которого ещё не видел этот мир. Ты превзойдешь меня и самого Всемогущего. — Конечно, папа! Я стану самым-самым лучшим! Потренируешь меня? Пожалуйста! — До твоей тренировки ещё полчаса, надо придерживаться режима. — Ну блин. Если мы начнём раньше, то я большему научусь.       Ребёнок весь скуксился, поджав губы и нахмурившись, резко сложив руки на груди, всем своим видом демонстрируя своё недовольство. Старатель узнавал в этих чертах самого себя. Это выглядело так смешно в исполнении ребёнка, ещё такого маленького, но уже такого же запалистого и вспыльчивого, как он сам. Его наследие, его драгоценный первенец. Его любимый и драгоценный сын. Его детище. Наблюдая за этим рвением тренироваться, Старатель не мог не улыбнуться, довольный трудолюбием сына. — Начать раньше мы не можем, но я могу показать тебе один из своих приёмов. Сойдёмся на этом. — Да! Я хочу! Научишь меня ему? — В тренировочное время. — А если мы опять не успеем? Я хочу всему-всему научиться, чтобы стать таким же крутым, как ты, папа! — Хорошо, мы сможем немного задержаться, но сразу после этого на ужин. И без отговорок. — Ага!       Тойя в восторге и слепом благоговении смотрел на своего отца снизу вверх, не отрывая взгляда от его большой могучей фигуры. Его папа самый крутой. Самый сильный. Самый лучший. Самый… Детского лексикона не хватало, чтобы описать этого человека, который восхищал его всем своим видом и действиями. Его отец заслуживает быть героем Номер 1 больше, чем какой-то Всемогущий! Его папа работает каждый день не покладая рук, без отпусков, без выходных. У него столько крутых приёмов! Он спас стольких людей! Они просто глупые и не понимают этого. Однажды Тойя вырастет и покажем всем им, что именно Старатель воспитал самого сильного и великого героя в этом мире! Он прославит своего отца! Его отец будет гордиться им!       А пока ребёнок доверчиво жмётся к родителю, стараясь идти шаг в шаг с ним, не отставать и внимательно слушать всё, что ему говорят, проглатывая всю поступающую информацию. В бирюзовых глазах восторг и безграничная любовь, а с губ не сходит улыбка, пока отец рядом, пока учит его, пока касается его, подбадривает, наставляет, треплет волосы, сжимает плечо и рассказывает о геройских буднях. Тойя так счастлив, он мечтает, чтобы эти тренировки никогда не заканчивались. Но голубое пламя — его дар и проклятье. И в нём сгорела его мечта, его детство, его счастье. В нём утонул его отец, бросив Тойю на произвол судьбы.       Что он сделал не так? Почему они не могут продолжить? Ну подумаешь, ожоги, у кого с огненной причудой их нет? Ну подумаешь, что их слишком много, зато пламя самое сильное! Какая разница, какая цена у силы, если она есть! Какая разница в способе, если главное — цель! Плевать на путь достижения! Только не отворачивайся, папа! Только не бросай! Тойя отчаянно цеплялся за Старателя, умоляя продолжить тренировки, проводить с ним время, но он… словно исчез. Избегал его. И кричал. Много кричал и хмурился, обвинял в новых ожогах, в том, что он не бережёт себя, не выполняет указания врача. — Но ты же сам никогда не щадил себя! — Это другое, Тойя! Я не подвергаю своё здоровье таким угрозам! Я взрослый человек и любое моё решение осознанно! — Но ты же сам говорил мне, что цель оправдывает средства! Ты говорил мне, что я стану героем! Ты обещал!       Они кричат. Вокруг них летят голубые и алые искры. И Старатель слышит отчаяние в голосе сына, видит его обиду, его гнев и бессилие. Но он никогда не знал, как утешать людей, как подбадривать, как проявлять любовь и заботу не в форме агрессии. А Тойя ещё совсем зелёный ребёнок. Энджи Тодороки чувствовал себя бессильным. Он не знал, что делать. Он всегда был прекрасным героем. Но никогда — человеком. Он просто сбежал от проблемы в надежде, что всё само разрешится, что Тойя сам всё поймёт, смирится с разрушенной мечтой, с уничтоженной целью жизни. Он ещё молод, ничего критичного.       Но для Тойи это был конец. Он смотрел в спину отдаляющегося от него отца и захлёбывался отчаянием и жгучей болью, которая уродовала сильнее пламени. Слёзы отзывались горечью на языке. Он же не виноват в том, что его тело слабое! Он делал всё, что было в его силах, чтобы отец был доволен! Чтобы хвалил и гордился им! И всё это прервано одной фразой врача. Он бы мог смириться, стиснуть зубы и принять, если бы отец остался рядом, поддержал, направил. Если бы не отобрал своей руки! Если бы продолжим на него смотреть, и видеть сына, а не провальную ошибку! Посмотри на меня! — А ты когда-нибудь задумывался, папа, что это ты виноват в том, каким родился я? Или твою одержимую идеей превзойти Всемогущего голову не посещала мысль, что противоположные причуды могут отвратительно смешиваться? Что побочки и преимущества от них могут перемешаться? Ах да, прости, тебе же всегда было похер, папа!       Голубое пламя выжигает верхний слой кожи вместе с плотью. В воздухе стоит запах палёного мяса и кому он принадлежит уже не понятно. Кровь мешается с гнилью. Ожоги наслаиваются. Горит ткань, волосы, кожа, мышцы. Горит счастливое будущее, горит возможное прощение. Горит маленький мальчик и его отвратительный отец. — Если так подумать, то ты правда отстойный, отец. Слабый. Твоя наследственность оказалась слабее материнской. Мы все больше всего похожи на неё внешностью и причудами. Даже здесь ты проигрываешь. Жалко.       Даби хватает отца за щёки, сжимает их остервенело, разрывая ногтями плоть, и вместе с тем подушечки пальцев начинают стремительно раскаляться, уродуя кожу ожогами. Точечными, глубокими. Старатель шипит от боли, дёргается, но мгновенно получает сильный удар по изломанным рёбрам, которые лишь глубже впились во внутренние органы своими мелкими осколками, угрожая пробить лёгкие и повредить сердце. Но Старатель не пытается убежать. Он замер с полным отчаяния и вины взглядом. Шок уже прошёл, но от осознания лишь хуже и горше. — Это ведь правда лишь твоя вина. Ты отвратительный отец, папаша. Ничего бы этого не случилось, научись ты обращаться с детьми, блять, если бы ты не бросил меня к чертям, как только я перестал вписываться в твой прекрасный план и ты нашёл более способного ребёнка, чем я! Я же из кожи вон лез, чтобы ты гордился мной. Ну что, ты гордишься мной? Тебе нравится то, что ты видишь?! — Нет… — Конечно нет, я для тебя никогда не буду достаточно хорош, я ведь не Шото! Не твоё идеально творение, которое никогда тебя не любило, в отличие от меня!       Лицо Даби, до этого язвительное и насмехающееся, перекосило от гнева и злобы, в почти безумных глазах горело что-то очень знакомое и далёкое. Как в тот день их ссоры. Обида. Ревность. Даби пускает причуду на полную и резко дергает рукой вниз по лицу. Он сдирает тонкую кожицу на губах, впивается так сильно, что буквально отрывает маленькие кусочки мягкой плоти. Под руками красно и влажно, но очень быстро покрывается корочкой из-за огня, а потом начинает чернеть. Пламя быстро затухает, но ожоги уже оставлены, лицо изуродовано хуже прежнего. Но глаза не тронули даже искрами. — Тороплю события. Уж прости, твои несдержанность и вспыльчивость передались мне. Ты же раньше гордился тем, что я на тебя похож, верно? А сейчас гордишься этим? Ты подумал, что всё можно изменить? Что у семьи может быть долго и счастливо после всего, что ты сделал? Ты решил, что достоин этого? Смотри на меня, папа. Смотри на чудовище, которое ты сам создал! Смотри на то, что сам изуродовал! Смотри на свой огонь, который убил сотни людей и героев, покалечил твоего драгоценного Шото, самого любимого и золотого ребёнка. Прости, что не сумел убить и оставил калекой. Я так хотел, чтобы ты увидел, как его тело превратилось в кучу обугленных костей. Но я так долго ждал, что уже крышу рвёт. Не удержался.       Даби касается изуродованного лица почти нежно, гладит щёки, обугленные, почти черные от ожогов, смотрит в глаза, в которых стоят слёзы и боль, но далеко не физическая, он знает об этом, и это тешит его озлобленную душу. Но почти восторгом разливается ощущение взгляда отца. Он смотрит только на него. Даби так давно ждал этого. — Моя очередь делать больно. Ты уничтожил меня, а я уничтожу твою жизнь. Я сделаю тебе так больно, чтобы ты пожалел о том, что ещё дышишь. Ты думал, что я тебя просто добью? О нет, это слишком просто. Я не для этого жил и терпел всю эту боль.       Улыбаясь со всей злостью, Даби оторвал кусок костюма на плечах и шее, оголяя голую кожу лишь для одного. Сделать её похожей на собственную. Ладони почти нежно гладят стремительно горящую плоть. Громкий крик отца делает так хорошо, все внутренности в блаженстве сжимаются. Впивается ногтями в обугливающееся мясо, разрывают пузыри, из которых течет мерзкая жидкость, сдирают легко отходящую кожу. Уродует то, что принадлежит ему. Что должно было быть только его. Палёным пахнет так сильно, что почти отвратительно, если бы не привычка. На собственных руках разрастаются ожоги, но плевать, он готов сгореть ради этого. — Ну же, смотри на меня, папочка. Ты убивал меня сотню раз своими словами, потерпишь немного. Теперь мы с тобой вновь так похожи. Разве это не замечательно, а, папаша? Ты же так гордился сходством. Так гордись и теперь. Я выполнил твою мечту. Твои желания сбываются благодаря этому телу. Я сильнее тебя. Ты доволен? Ты же всегда мечтал об этом. Я даже сильнее твоего идеального Шото. — Ты… убьёшь… себя… — О, это не важно. Я готов сгореть, лишь бы тебе было плохо. Лишь бы ты захлёбывался отчаянием и слезами. Лишь бы ты почувствовал мою боль, моё одиночество, моё отчаяние — Что… после? — Я станцую на твоей могиле, а потом отправлюсь вместе с тобой в ад, папаша. Нас ждёт общий котёл, потому что я — твой самый большой грех и твоё самое ужасное наказание. Я тебя даже на том свете не оставлю. А ты больше никогда не сможешь меня бросить, папа. Навсегда вместе. А пока я позволю тебе выжить. Моё шоу не закончено. Смотри, папа, как будет рушить твою жизнь неудачное творение.