Часть 1

Впервые я взял с собой ее глаза ровно шесть лет назад. Время непривычно замедлило ход, и вместе с ней, задавливая боль в сердце, я пил глазами изумрудный, застенчиво-юный май. Фонтан вскипал белым ангелом, который словно рвался в полет к облакам, но никак не мог оторваться от Земли. А птицы ткали свою пеструю песнь так, словно не было на свете ни темноты, ни старости, ни смерти. * - Давай придумаем им имена, - предложила она. - Птицам. Это была ее очередная оригинальная идея. Я никогда и ни в чем не мог ей отказать. За полчаса мы дали имена нескольким десяткам пташек. Трясогузка у нас стала Искоркой, пеночка - Облачком. А воробьи - кто Удальцом, кто Солнцем, кто Радостью. Я знал: она запомнит их всех. Всех тех, кто останется воспевать нашу Землю под ее именами. * Потом я стоял в парке у братской могилы, по обе стороны от которой, как солдаты, выстроились деревья, и водил пальцами по прохладной глади зеркальных букв. Я знал, она ощущает их тоже, и, скорее всего, острее и жаднее, чем я: "Встречайте трепетную весну, люди Земли. Убейте войну, прокляните войну, люди Земли! Мечту пронесите через года и жизнью наполните!.. Но о тех, кто уже не придет никогда, — заклинаю, — помните!" Я читал эти слова про себя, не говоря ни слова. Ее глазами. И знал, что мне никогда не понять по-настоящему, что они значат для нее. Самым трудным было не заплакать, чтобы не замутнить ей обзор. * Каждый день я уходил далеко-далеко и брал с собой ее глаза. Притворяясь, что вовсе не устаю. Надо было успеть увидеть, услышать, потрогать как можно больше... за двоих. Никогда в жизни я не бродил так много: по старинным улицам, по набережным, по паркам, мимо церквей, памятников, газонов... До самых сумерек, когда на город ласково опускалась бархатистая ночь. Однажды я стоял возле газона, выложенного на склоне холма в виде букв, составлявших название нашего города, и по ее просьбе всматривался в каждый лепесток. Тюльпаны полыхали под аквамариновым небом, словно черпали силы для сияния из пламенного сердца планеты. Я признался ей, что тысячу лет не замечал, насколько они пламяцветные: кажется, дотронься - и обожжешься. - Но почему? - недоумевала она. - В твоем распоряжении целая планета, полная красоты. Открой глаза, и увидишь. Это и значит чувствовать себя живым, верно? * Дни шли, и я привык ощущать мир вместе с ней. Он больше не проносился смазанным зелено-синим пятном за окном автобуса. Несмотря на то, что я чуть не падал от усталости, он был таким же, каким казался мне в пятнадцать. Животворным калейдоскопом. Помню тот день, когда она попросила меня опустить руки в ручей. Холодный, как бесконечные ночи у меня впереди, прозрачный, как ее душа, весело журчащий, как ее голос. А неподалеку стойко подпирал тяжелое небо монастырь, вырубленный прямо в белой скале. Перед ним дремало море малахитовой травы с солнышками одуванчиков. - Чувствуешь? - спросила она. И я почувствовал. Как медвяное тепло воздуха, холод воды и покой этого места слились в одно целое и потекли сквозь нас обоих - меня и ее глаза. "Сердце Божие билось В сердце моем".* * И лишь в середине шестой недели я сплоховал. Ближе к вечеру я так устал, что повесил ее глаза на сучок березы на набережной, привалился к ее стволу и... Из черного, как смерть, сна меня вырвал ее тихий плач. - Ничего, - сказала она. - Просто мне так хотелось еще раз посмотреть на закат... Не мигая, я уставился на огни фонарей, издевательски пляшущих на воде, словно отбивая ритм реквиема по упущенному времени. * Это был сороковой день наших прогулок. * После которого наступила тишина. Сколько бы я ни надевал очки, сколько бы ни просил ее откликнуться, все было напрасно. Видимо, она улетела так далеко, что в своей неведомой Галактике уже не могла меня услышать. Где она, та планета, на которой ручьем журчит твой голос? Где твоя душа, в память о которой я стараюсь проживать каждый день так, словно со мной навсегда - твои глаза? И, когда я поднимаю лицо к полночному небу, кажется мне: там, в глубине опрокинутой корзины звезд, горит бирюзовым огоньком твоя новая планета. Которую я когда-нибудь увижу своими глазами.