Джокер

– Вали, – от тихого голоса, сменившего крик, младшие испуганно разбегаются по углам, будто подпольные мыши. – Проваливай. В этот раз я тебя искать не буду. – И не найдешь, – он пройдет дальше соседнего села, прыгнет на тухлый автобус до города, который пожирал глазами каждый раз, ходя к остановке. С тех пор, как приехал на похороны бабушки и остался в куче дерьма, которая раньше казалась горой вкусных конфет в ажурной вазочке. — Слабак, – он задевает брата плечом и кидает первые попавшие под руку вещи в рюкзак. Гадко скалясь, не отрывая глаз от Старшего глаз, из-под матраса достает мятые деньги и вскидывает средний палец. Старший сверлит лоб извечным взглядом, где разочарование смешалось со злобой. Пытается отобрать честно нажитое и подло сворованное, пока не получает удар поддых. Мудак, думают оба. Брат со спертым в груди воздухом. Женя подхватывает рюкзак и гитару, уходит, не толкая сгорбившегося брата. Под тишину и осторожные взгляды мелких, высунувшихся из своей комнаты, он завязывает серые от грязи шнурки жмущих кроссовок. – Оставь деньги, – хрипло приказывает брат, пошатываясь, выходя в коридор. – Хоть раз, блять, подумай о семье. На кой черт они тебя в грязной канаве. – Сам ты в канаве окончишь, – огрызается парень. – Ты и эти уроды, которые только трахаться и умеют. А обо мне ещё весь мир услышит, – и с хлопком закрывает дверь, бежит, чтобы никогда не вернуться. Он ждет автобус, жарясь под палящим в полдень солнцем. Трава вокруг остановки желтая и сухая, неприятно колко чешет ноги. Старший останется в этом болоте, потянет братьев и сестер на дно, а Женя будет блистать в Городе, где его ждут, и однажды прокатиться по стране. Всем покажет, всех удивит, заставит зависть на завтрак жрать. Брат сам ещё на коленях ползать будет, молить, чтобы вернулся, а он рассмеется, плюнет в идиотское лицо и все слова припомнит, развернется и уйдет. Автобус подъехал в тот момент, когда Старший в голове хлюпал носом как малое дитя и приставал к прохожим, чтобы дали хоть копейку, а его прогоняли и покрывали благим матом. Ком внутри от этих мыслей рассасывался и плыл какой-то темной радостью. Уже в на теплом сиденьи он достал старый телефон с полустертыми кнопками и, кусая губы, набросал сообщение. "Я свалил из дома в Город. Можно остановиться у тебя?" Уже позже, когда проходит почти час, ему отвечают. "Можно" *** Он выходит на станции и крутит головой, вытягивая шею, пытаясь разогнать застывшую кровь. Спать на сиденьи в качающемся старом автобусе было неудобно. Адреналин утих, но злоба все ещё клокотала в груди и рычала, как побитая, подкорменная помойными объедками блохастая собака, не позволяя жалеть. Не спонтанно это все, не глупо. Он давно хотел сбежать из этой дерьмовой семьи, что была хуже покосившегося уличного туалета с полной вонючей ямой под ногами. Эта ссора была просто последним толчком, чтобы получить новую жизнь без всяких уродов, держащих на дне. В Городе вечер холоднее, но со всех сторон ярко светят огни фонарей, торговых вывесок и желтых ламп в окнах. Солнце скрывалось за облаками, такими плотными, что редкие дыры чистого неба казались нелепо вклеенной картонкой. – Легко одет, – он подпрыгивает от хриплого, вымученного голоса и оборачивается. Гельзет выглядит болезненно с тяжелыми синяками под глазами, торчащими из-под длинной рубашки тонкими запястьями и бледной, почти серой кожей. Черные сальные волосы стянулись в небрежный хвост на затылке. – Пошли. – Ты болеешь? – Джокер пытается подстроится под чужие неторопливые шаги. Он ниже на голову, хотя разницы в возрасте у них не больше года. – Похмелье, – отмахивается друг и достает из кармана пачку, вытаскивая сигарету и красную зажигалку. – Будешь? – Ага. Он таскал у отца сигареты и курил за магазином, упрямо сдерживая кашель. Эти были легче и тоньше. Хотя бросив взгляд, он видит, что у Гельзета другая. – Шумные компании не смущают? – Нет. – Мгм, – он выпускает дым и проводит рукой по лицу. Джокер рассматривает его, запоминая грубые, острые черты лица, почти прямой, сломанный где-то посередине нос, прижатые к голове уши с тонкими мочками. Губы, сухие, тонкие, в трещинах, тоже бледные, как весь он, в старой выцветшей рубашке, которая висит на его плечах, в футболке с белыми пятнами стершегося принта и грязными джинсами. Его движения немного ленивые, он не смотрит на дым, который летит изо рта, не смотрит по сторонам и Джокер думает, это потому, что знает Город лучше, чем кто-либо ещё. – Как ты узнал меня? – спрашивает он, потому что они никогда не слали друг другу свои фотографии, и пусть говорили то и дело по телефону, вместо того, чтобы перекидываться СМС-ками, связь искажает голос, а он молчал тогда, на станции. – Рыжий, с веснушками, должно быть, Уизли, – насмешливо фырчит Гельзет и показывает рукой с зажатой сигаретой за спину, стряхивая пепел. – И с гитарой. – Уизли? – Гарри Поттер. Ты не читал? – Джокер качает головой и друг кажется правда удивленным, будто это что-то, что должно присутствовать в каждой жизни. – Надо же. Я попрошу Аню дать тебе книги, если хочешь. – Да, – его голова болит секунду от кого, как резко он кивнул. – Да, хочу. – Отлично. Они сворачивают с большой дороги во дворы, где полно деревьев и за маленьким забором в квадратах и прямоугольниках стоят площадки, на которых бегают редкие дети и зевают на скамейках родители. Гельзет подходит ближе к одной и тушит свой окурок об урну, кидая к остальному мусору, а потом идет дальше, все так же неторопливо и Джокер легко его догоняет, как только выбрасывает свой. Через ещё одну, теперь короткую и пустую дорогу, они подходят к железной, выкрашенной в темный, но облупившийся коричневый, двери подъезда. Кнопки пищат, когда тонкие пальцы нажимают на них и из домофона, что выглядит почти так же как тот, что смутно помнил Джокер из того времени, когда у них была квартира в Городе, раздается трель. – Это Гельзет, – говорит парень, когда наступает тишина и теперь звук другой, похожий на надоедливый писк. Он открывает дверь и придерживает, впуская гостя, а потом проходит по лестнице один пролет, чтобы потянуть на себя серую дверь. — Разувайся, – Гельзет скидывает кроссовки в общую кучу, просто наступив на пятки, и проходит дальше. Джокер быстро развязывает шнурки и следует за ним в комнату в конце коридора. – Что за славного мальчика ты привел! – девушка со странными, сбитыми в тугие болотно-зеленые пряди, волосами, улыбается ему, смотря в лицо, одной рукой сиряхивая пепел с сигареты в маленькую, наполовину полную окурков чашку. Парень неловко растягивает губы в ответ, а Гельзет, скрывшись головой в холодильнике, двигает тарелки и кастрюли, пока не достает маленький красный тазик, накрытый большой прозрачной крышкой из-под кастрюли. – Не пугай мне ребенка, Ань, – он ставит еду на стол и тянется уже за тарелками в навесном шкафу над раковиной, где почти ничего не осталось, забирая из грязной залитой посуды вилки и отряхивая их. – Держи, – дает Джокеру одну и кладет себе на тарелку салат, пихнув крышку куда-то на пустые шуршащие упаковки от чипсов, хрустящие и шуршащие. – Я не боюсь, – возмущается он, поглядывая на девушку, которая только тихо смеется и берет из таза маленькое зернышно кукурузы. – Вот видишь? – говорит она и Джокер случайно ловит взгляд глубоких и темных карих глаз. – Как тебя зовут, золотце? – Ж... Джокер, – он все ещё стоит посреди кухни с вилкой в руке и руки кажутся слишком большими и длинными, их некуда деть, спрятать, как и всего себя. – А вас? – Я не настолько стара для "вы"! – щурится девушка, – Я Аня. Будем знакомы. Когда они поднимают руки, в дверь входит ещё один парень, долговязый и сонный, потирающий лицо руками. – О, – говорит он и просто проходит, вытаскивая из холодильника коробку сока, прежде чем что-то сказать. Жадно пьет, не попытавшись даже найти кружку, под шутливо-возмущенные тихие возгласы Ани, отмахиваясь от них "все равно такой не пьешь" и только потом наконец смотрит на всех куда осмысленнее. – Вот так всегда — отойдешь на часок, тут уже новая толпа. Ты кем будешь? – Сева, Джокер, Джокер, Сева, – лениво водит между ними вилкой Гельзет, а потом переводит её на салат. – Ешь давай, не отрава. Джокер осторожно проходит, огибая Севу, который застыл посреди комнаты с соком в руке, и в тазике что-то незнакомое, белое, желтое, красное, зеленое. Хотя именно белого в разы больше. – Что это? – Крабовый. Ты никогда не ел? – Сева удивленно вскидывает брови и ставит наконец коробку на стол. – Да ты жизни тогда не знал! – говорит Аня, – Пробуй! Салат правда вкусный, а может, на голодный с самого утра желудок вкусно все, что предлагают. Гельзет отдает свою вилку Ане, которая ест прямо из тазика и просит у Севы зажигалку, подкуривая и выдыхая дым прямо в потолок. – Откуда ты вообще? Не видел тебя раньше, – спрашивает долговязый парень, чуть наклоняясь и вытягивая руку, чтобы сбросить пепел в чашку. – Из пригорода или где-то там, – отвечает друг, потому что у Джокера еды полон рот, он согласно мычит, сам особо не представляя, насколько далеко от этого гадкого деревянного домика, набитого детьми. Чем дальше, тем лучше, пусть бы только никогда не видеть и не слышать их, громких и случайных, никому не нужных. – Ну и занесло тебя! Через час он пинает носком бутылку, пытаясь не наступить на чью-то руку, почти падает, когда спотыкается о вытянутые ноги и наступает во что-то липкое, что остается неприятным ощущением сквозь носок. Гельзет же ходит по комнате легко и непринужденно. – Как ты это делаешь? – спрашивает Джокер, когда наконец закрывает за собой дверь балкона. – Научишься, просто привыкнуть надо, – отвечает друг и вытаскивает две сигареты, протягивая одну ему. Зажигалку, ярко-зеленую без колесика, берет с низкого темного столика и подзывает к себе ближе, прикуривая их одновременно. А потом падает в старое и ободранное кресло, от которого хлопьями сходит кожаная обивка. – Это почти притон, – говорит. – И ты теперь будешь так жить. Уверен, что не хочешь домой? – Нет, – фырчит Джокер и садится рядом на шаткую табуретку. – Мне даже нравится. – Потому что ты идиот, – лениво, но не зло говорит Гельзет и Джокер даже не обращает внимание. В открытое окно прорываются звуки улицы: шум машин, голоса людей, писк светофора. Это новые, на самом деле старые и просто забытые звуки, которые можно слушать почти вечно, пока не заболеть голова. – Что же твой брат такого сделал, что ты сбежал, – спустя некоторое время интересуется Гельзет, вытягивая руку и сиряхивая пепел в голую жестяную банку. – Да ничего нового. Мозгов у него на это не хватит, – чувствуя растущую мелкую ярость, накрытую, словно теплой волной, злобным удовлетворением, отвечает парень. – Я просто решил, что не хочу больше терпеть. – Вот как. Сигареты кончились. Бросив в банку окурки, зажгли по второй. – А ты, типа... – неловко начал Джокер. – Ну, ты сказал, я теперь так буду жить. А ты тоже? Гельзет медлил, не отвечая. Не затягивался, остекленел взглядом и как-то нехорошо поджал губы. – Тоже. Давно. И буду, когда ты выбьешься в люди и бросишь и меня, и все это, – он кивнул головой назад, в комнату полную спящих, пьяных людей, их мусора и черт знает чего. – Я тебя не брошу, – сразу возмутился, внутренне подобравшись, готовый к спору, парень. Но друг остался спокойным и почти раздражающе расслабленным. – Если голова на плечах есть, так и сделаешь, – Гельзет повернул голову, посмотрев на него своими бледными голубыми глазами и этот взгляд на короткое время показался слишком старым для кого-то столь молодого. – Ты просто ещё слишком молодой и не понимаешь. – Ты всего на год старше, – выплюнул Джокер. – Значит, скоро, – он затушил ещё не конченную сигарету, бросил её в эту железную пепельницу и ушел. Неприятный горький вкус, как осадок разговора, появился во рту. Парень сплюнул его на пол, сжимая свободную руку в кулак. Это спокойствие и полная уверенность своей правды, это легкое пренебрежение были хуже напускной взрослости Старшего. Они были настоящими и от того бесили даже больше. "Он был другим раньше, – думал он. – Приятным и хорошим. Он не был говнюком." Сигарета догорела до фильтра. От случайного движения пепел осыпался на штаны.