Часть 1

¬–Стакан безысходности, пожалуйста, — голос Смерти как всегда тих, но от этого голоса ещё никому не удалось скрыться. И горе тому, кто хотя бы попытался. Бармен кивает — заказ ему привычен, да и Смерть — клиент постоянный, но уточнение всегда необходимо: –Вам со льдом? –Нет. В чистом виде, — Смерть не тревожится этим постоянным вопросом. –Будет сделано, — Бармен откланивается, а Смерть продолжает, обращаясь ко всем и ни к кому: –Безысходность со льдом пьют только дилетанты. Профессионалы предпочитают пить её чистоганом. Бармену знакомо и это рассуждение, он привычно на него не реагирует, а торопится выполнить заказ Смерти. Одно мгновение и его рука уже выбрала людскую жизнь. Непримечательную, совершенно обыденную, недавно собранную из осколков разочарования прошлого. У Бармена нет жалости и нет сочувствия. Жизней в его распоряжении много, не станет же он жалеть каждую? Встряхнуть жизнь, словно бутылку, положить в ведро с неприятностями, для охлаждения напитка (подавать безысходность тёплой? Увольте! На это способен такой же дилетант, который пьёт безысходность со льдом). У людской жизни тем временем неприятности. Примерно к моменту охлаждения её до десяти-двенадцати градусов этого человека подставили на крупную сумму денег, обанкротили его бизнес, и бросили друзья. Бармен достаёт людскую жизнь из ведра с неприятностями, аккуратно надрезает её, вселяя новые капли к безысходности — выбранной людской жизни изменяет любимый человек. Бармен наливает людскую жизнь в высокий стакан, напротив, чуть-чуть подогретый выше комнатной температуры — и у выбранной людской жизни заболевают родители. Страшно заболевают, неотвратимо. Бармен присыпает безысходность тленом и у выбранной человеческой жизни горит квартира, а следом, без всякого предупреждения угоняют машину. Бармен ставит почти готовый напиток на кружевную салфеточку (во всём должен быть порядок) и у выбранной людской жизни кончаются всякие силы — где-то в огромном неприветливом мире эта очередная жизнь сидит на бортике ванной в дешёвом гостиничном номере (на что хватило денег), смотрит на весело бьющую чуть ржавую, но ледяную воду… –Ваш стакан безысходности, — Бармен ставит напиток перед Смертью. –Благодарю, — Смерть берёт стакан, отпивает, решая судьбу выбранной для напитка незначащей людской жизни. –А я люблю коктейли! — весело отзывается Голод. Он пришёл раньше, чем Смерть, и уже успел опрокинуть пару коктейлей. Смерть смотрит на Голод равнодушно. Голоду становится не по себе, и он торопится переключить внимание: –Вот в моём сейчас две трети разочарования, восемь капель предательства и ещё чуток одиночества. Бармен кивает, подтверждая. Он сам выбирал жизни для этого коктейля, как и для прочих. Выбирал жизни, встряхивал их как бутылки, разбавлял изменой и тоской, разоблачал, подкидывал льда, перчил истерикой… –Не люблю коктейли, — отзывается Смерть очень тихо и поворачивает голову к тихо молчащей Чуме, которая пришла первой. — А ты? –Я пью всё! — весело отвечает она. Она младше всех и старается ни с кем не портить отношения, уверенная в единстве их сил. — Вот! В её стакане ядовито-зелёная жидкость. –Это тоска и боль, — отвечает Бармен на непрозвучавший ещё вопрос Голода. Для этого напитка Бармен сначала подсластил выбранную жизнь, затем отравил ядом, вытряс все сердечные муки, затем наделил плоть язвами и страданиями. Можно было бы разделить этот урон на две-три жизни, и тогда ничего бы не было отвратительного в жизни одной единственной, но Бармен искренне верил в то, что если есть возможность, то пусть лучше будет одна загубленная полностью жизнь, чем две или три несчастные. –А вкусно? — хищно облизывается Голод. –Обойдёшься! — смеётся Чума и прячет стакан ближе к себе. С Голода станется и выпить чужое. –Жадина! — обижается Голод и обращается к Бармену, — эй, гарсон! –Выпейте этот, — холодно возражает Бармен. — Прежде его, иначе другого вам не видать. Смерть смеётся. Голод пристыженно сопит, Чума прячет глаза. –Вы чего сидите здесь так, словно уже поругались? — весёлый голос, задорный и обманчивый этой задорностью вмешивается в тихое распитие. Это Война. Она отходила, и лишь теперь вернулась. –Не отнимайте мою работу, братья и сёстры! — шутливо укоряет Война. –Что будете пить? — спрашивает Бармен. –Я…– Война задумывается, оглядывает, кто и что пьёт. Выбор Смерти ей не кажется удивителен — у Смерти всегда один заказ — безысходность. –Коктейли сегодня чудо, — Голод отвлекается от своей обиды. –Да? Что ж, — Война подмигивает Бармену, — удивите меня? Бармен кивает. Он оборачивается к стойке — ровные ряды — сотни и тысячи рядов, с аккуратно составленными жизнями. Что выбрать? Чем угодить Войне, и чем не посрамить своего мастерства?! Бармен решается. Он выбирает очередную жизнь — инфантилизм высшего порядка. Бармен вытрясает его до капли, оставляя оболочку от того, что когда-то было человеком, пусть и совершенно беспомощным, эгоистичным, но живым. Напиток ярко-розовый. Смерть морщится и пригубливает свою безысходность. Но Бармен не останавливается на этом. Он берёт следующую жизнь — потеря. Он творит её для этой жизни и добавляет две трети образованного в ярко-розовую жидкость. Напиток становится серым. –Интересно…– замечает Голод, залпом допивая своё. Бармен берёт третью жизнь, и добавляет в спокойное и стабильное её существование неприятности, затем цедит в стакан пару капель горя. Напиток чуть светлеет. Наконец — четвёртый ингредиент. Бармен выбирает несчастную изломанную совсем неблагополучную жизнь, явленную из нищеты, проведённую в недоедании и даёт немного надежды… А затем, пока не успевает жизнь расправиться, разбивает данную надежду, отправляя выбранную жизнь во мрак разочарования и боли в особенной ярости и безнадёжности. –Готово. Война оценивающе оглядывает ставший кровавым напиток и пробует. –Потрясающе! — оценивает она. –А почему ей столько вкусного? — возмущается Голод. — Я тоже хочу. –Война всего дороже, — смеётся Чума, — а тебе, Голод, по счёту хватит? Голод обижается снова. Уже второй раз Чума тыкает его в болезненные места. Гадина! Известный факт, что Голод всегда всех беднее — его призывают редко, и выгоды с него почти никакой. Разве что при осаде или изморе, а так — он даже своими соратниками ненавидим. –Не ссорьтесь! — лениво призывает Война, — я всем нужна. Что плохого? –Поделилась бы…– цедит Голод. Бармен молча наполняет пустой стакан Голода плачем и голодными болями. Где-то умерло от голода и желудочных болей какое-то живое существо, Голод получил свой коктейль. Самый дешёвый. –Обойдёшься! — смеётся Война. Она подкармливает Чуму — это известный факт, и, наверное, по этой причине Чума всегда на её стороне, и сразу же вступается: –Ты слишком много о себе думаешь! Война живёт самообманом. Она обеспеченная и дорогая, но не самая богатая. Богаче всех Смерть. Но всегда живёт в скромности. –Рассуди? — обращается Война, глядя на Смерть. — Рассуди же! –Мы не для этого здесь, — напоминает Смерть тихо и равнодушно. И все споры стихают. Бармен подливает Смерти в стакан безысходности. –Это лишнее! — напоминает Смерть. — Я всегда беру один стакан. –Это за счёт заведения, — возражает Бармен. –Благодарю, — кивает Смерть. Это справедливо. Без Смерти нет жизни. Но по лицу Голода ясно — он поспорил бы, если бы не большой страх перед Смертью. *** Их четверо и они похожи друг на друга чем-то неуловимым. Есть что-то общее в их чертах лица — что-то хищное и беспощадное. И неважно, что глаза Смерти черны, а кожа бледна; что Голод сер и одновременно жёлт, а его глаза прозрачны; что Война больше всего походящая на людей отличается от них кроваво-красными глазами; а Чума — с зеленоватой кожей, с тонкими белыми губами и жёлтыми глазами — неважно! Есть нечто большее, объединяющее их. Они существуют друг подле друга, ненавидя друг друга и не имея возможности избавиться. Даже в одеждах их есть отражения соратников. В сером костюме Голода есть полоска-итог — Смерть; кровавые капли Войны и язвы Чумы. Точно также есть и в костюме Войны чернота Смерти, вязкая слизь от Чумы и полоски от Голода. И Ровно так в костюме Чумы есть след кровавой ладошки от кого-то, кто бежал от Войны, но напрасно! — и черная полоска –итог Смерти, и линия Голода… Ну хорошо — почти есть отражения. В костюме Смерти нет ничего. На чёрном плаще нет ни язв, ни капель крови, ни полос голода. В черноте тонет всё. –Поступил заказ, — вещает Смерть, попивая безысходность, выданную за счёт заведения, — и нам надлежит решить, как мы поступим. Вводную прочли все? Общий кивок. Прочтёшь тут, как иначе? Иного дела нет. –А чего думать? — удивляется Война. — По старой схеме: сначала Чума, она скосит часть. Потом пойду я, параллельно мне — Голод, а ты, Смерть… Она осекается. Смерть сопровождает их всех, и только высшая сила может предположить, что за усталость на плечах Смерти. Но высшая сила не отвечает Голоду, Чуме или Войне. Высшая сила не для того существует, чтобы снисходить к ним — к рабам, сильным, могучим, страшным, но рабам. –Опять я? — возмущается Чума. — Знаете, сколько я уже потеряла? Она снимает со своего уродливого лица морок. Её лицо и плоть точат одновременно все болезни, вызывая гниль, разложение, дурной запах, язвы и коросты… Чума прячется обратно под морок, и её лицо становится просто уродливым. Болезни стихают. –И потом, это уже сложнее. У них этот…иммунитет, — замечает Чума. — Я не пойду первой. Я одна огребаю за всех в первые дни. А помнит потом меня кто? Да никогда! Чума обиженно прячется в стакан со своим напитком. –Я могу пойти первым, — замечает Голод. — Я могу вызвать засуху и одновременное затопление. Они останутся без пищи и тогда вопрос войны и смерти… Смерть качает головой, Война, взглянув на Смерть, повторяет движение. Война не знает причины отказа, но Смерть прекрасно знает её: Голод очень жаден, его каждый раз приходится общими усилиями загонять в темницу. Он сжирает на пути и плоть, и души, и землю, и зерно… он не может насытиться, и поглощает, и поглощает. В последний раз Смерти пришлось грозить ему уничтожением, чтобы усмирить, и то Голод умудрился схватить последнюю горсть людских душ и запихнуть в ненасытный желудок. –Нет, — молвит Смерть и не желает пускаться в объяснения. Значит спрашивать нет смысла. Слова Смерти что догматы. –Тогда…я? — неуверенно предполагает война. Война труслива. Она храбра когда надо идти во втором или в третьем эшелоне, когда надо бить по зачумленным или по голодным, когда надо резать и кромсать уже ослабленных, но когда нужно идти первой… Более трусливого существа не сыщешь! –Не дури, — говорит Смерть, но обращается не к Войне, а к Чуме. — Есть долг. Чума ёжится. Ей давно некомфортно на своём посту, но она не знает, куда с него деться. Чтобы оттянуть ответ, Чума делает заказ: –Мне, пожалуйста, бессмысленности и отчаяния. –В какой пропорции? — Бармен никогда не вмешивается в их разговоры, но он всегда рядом, чтобы принять заказ. –Пятьдесят на пятьдесят. Бармен кивает, выбирает жизни, одну наделяет бесконечным круговоротом работа-дом-работа-зарплата-кредит-долг-займ-работа-дом, и цедит полстакана. Затем берёт другую, открывает, чтобы смешать. –Вот зачем это всё? — не выдерживает Голод. — Вот уже какую сотню лет мы здесь собираемся, обсуждаем, пытаемся спорить, а в итоге всё идет по одному, ну двум сценариям? И неужели так будет всегда? Неужели… Война смотрит прямо на него, Голод осекается, решив, что она хочет что-то сказать ему, но Война обращается к Бармену: –Полстакана низменных амбиций этому господину за мой счёт. Бармен оглядывает приготовленные жизни, затем с сожалением сообщает: –Могу предложить только четверть стакана. Быстро разбирают. Война смеётся и соглашается: –А хоть глоток. На халяву, а? Голод трясётся от бешенства. –Довольно! — велит Смерть и Голоду приходится смириться. Со Смертью сильно не поспоришь — утащит в Ничто, а оттуда уже не выбраться, и никаких амбиций там не найдёшь. Бармен ставит перед Голодом на четверть наполненный стакан. –Пей, пей, — дразнится Война. Голод пьёт. Он не может себя победить, и не может победить никого. Война с Чумой хохочут ещё громче. Чуме обидно за Голод, но Войну она любит больше. –Решено! — Смерть снова вступает со своим равнодушным голосом в их лихое веселье. — С завтрашнего дня Чума принимается за работу. Затем Голод. Война, ты следом. *** Их четверо и они ненавидят друг друга. Их четверо и они не могут друг от друга избавиться. Чума уходит первой. В её лице, обожжённом всеми болезнями одновременно, не прочтёшь и не угадаешь о чём она думает. А думает она о том, как было бы хорошо, если бы она была одна, или была бы самой главной. «В конце концов, я поражаю людей в самую плоть, почему я не могу главенствовать? Почему я не могу решать, кто и куда пойдёт, выполняя очередной бессмысленный заказ? Почему я должна подчиняться, почему я должна всегда страдать первой? Почему именно я остаюсь на задворках истории и никогда не получаю ни почтения, ни наград? Люди молились богам войны, молились на то, чтобы их не тронул голод, почитали смерть… а я? А где же я?» Голод уходит вторым. Он обижен на всех. Он чувствует себя обделённым. В нём кипит обида. «Разве я виноват, что создан таким ненасытным? Им легко издеваться. Они не чувствуют такой жажды и такой потребности в пище как я. А чего они бы все достигли без меня? что сделали бы без брата-Голода? Война обломала бы зубы, Чума потеряла бы своим язвы и не смогла бы отравить здоровое сытое население, а Смерть… Смерть не отвернуть, конечно, но всё же! Разве сделано мною меньше? Но где же я? Где хоть какое-то почтение? Где уважение? Одно презрение. И от кого?! А я? Я как же?» Война долго не уходит, она смотрит в лицо Смерти, пытается угадать что-то, прочесть что-то в равнодушном лице, в пустоте-провалах глаз. И не может. Это приводит её в ярость, и она выходит следом. В ней кипит гнев. «Да где бы они были без меня? да разве боялись бы их без меня? да все деньги мира принадлежат мне, всё золото и все души. Я могу заразить собою любого, я могу стать идеей. Я могу вести за собой на праведность и защищать добродетель, а могу нести порок. Да из всех них я одна достойна почестей и короны! А они со мной как с равной. Да я выше их! Ведь так? я же выше? Выше, а иначе, не было бы мне места!» На самом деле у Войны есть место. Как и у Чумы, и у Голода. Но они не совсем правильного мнения о нём. Они все ошибаются насчёт своего положения. Их положение — это места (соответственно) триста одиннадцать, триста двенадцать и триста тринадцать в шестнадцатом ряду заготовленных к употреблению жизней. –Ещё безысходности? — участливо интересуется Бармен. — Сегодня вы раньше, позволю себе заметить. Смерть оценивает свой стакан. В руках усталость, на плечах груз всего мира и всех времён, в провалах глаз жжение от вечной бессонницы… –Наливай! Двойную! Скромность скромностью, а раз в столетие можно позволить себе расход. В конце концов, доход Смерти всё равно никуда не пойдёт. Бармен кивает, берёт гордыню Войны, обделённость Голода и забвение Чумы, смешивает… –Ваша безысходность, — перед Смертью новый стакан. Смерть склоняет голову в почтении: –Благодарю, Владыка. –За счёт заведения, — отмахивается Бармен и отходит к стойке, перебирать заготовленные для напитков жизни.