Рождество Хольнштайна

Вьюга бушует и воет за окном, стучат на каминной полке часы, как бьющееся сердце, бьётся в стекло окна птица, трещат в камине поленья. Каждый звук пронизывает иглой виски, сворачивает кровь в жилах, высасывает костный мозг. Нет ничего больнее этих слишком громких звуков. Это пастиччо голосов - как напоминание о том, что ты больше ничего не увидишь. Это было третье Рождество, что граф Хольнштайн встречал без зрения. Темно и горько было у него на душе. Холодной стрелой пронзало его воспоминание об опрометчивой клятве. «Пускай же я ослепну, если я виновен в смерти короля!». Он лежал в кровати, не желая подниматься, и ненависть шипела в его старом сердце. Ненависть к себе, к своим нерасторопным слугам, к королю, к народу, что винит его в смерти этого мальчишки на троне. Так проходил этот холодный вечер. Дверь заскрипела, и старый граф сердито вскрикнул: - Лизель, глупая ты гусыня, тебе говорили стучаться! Но не прозвучало в ответ голоса служанки. Вместо этого зазвучали тихие и осторожные шаги по паркету. Страх захватил старого графа, он попробовал встать, но все тело будто заледенело. В ужасе он представлял себе самые страшные сценарии. Грабитель, подосланный убийца, да сам дьявол – кто-то крадётся в его спальню. Граф снова окликнул слуг, но почувствовал, как его слова падают в пустоту. «Пришла моя Смерть» - понял он, и бессильно остался в постели, ожидая тёмного рока. Но незнакомец не стал перерезать старческое горло или душить свою жертву. Вместо этого что-то холодное коснулось лба графа. Как будто чья-то рука. Хольнштайну пришлось применить усилие, чтобы схватить эту руку и грубо оттолкнуть со своего лица. И в этот момент произошло невероятное. Зрение вернулось к нему. Вновь видит он занавешенные окна, свою кровать, тумбочку и рождественские украшения. В радости от обретённого вновь дара видеть мир, он сам не свой. Он расхохотался как мальчишка, начал качаться в своей кровати, радостно оглядел комнату, заново открывая для себя внешний вид простых вещей. И главное – он видит перед собой ночного гостя. Он не был прозрачен, как призраки на книжных иллюстрациях. И эти сапфирово-синие глаза не спутать ни с чем: это он, бывший баварский король, в виде духа посетил его. «Ну конечно» - усмехнулся про себя граф Максимилиан, с упоением рассматривая свои руки – «Король так любил дарить подарки на Рождество и всегда сумел найти то, что больше всего нужно получаемому! Какое счастье, Боже милосердный, какое счастье!» - Как там в мире мёртвых? – спросил Максимилиан, успокоившись после прилива эйфории. Гость отвечал тихим и печальным голосом, с надломом: - Те, кто светел – счастливы. Кто тёмен – грустны. - А всё же как ты удачно придумал свой дар, Людвиг! Я даже и не ожидал такого! На старости лет вновь увидеть мир! – смеялся граф. Гость же молчал. Они обменялись ещё парой пресных вежливых фраз, дух грустно улыбнулся. И спросил: - Почему Вы не зовёте меня «Ваше Величество», граф? Ведь я государь над Вами. Но, опьянённый счастьем, не думал Максимилиан о благодарности. Он презрительно махнул рукой. Гордыня в нём взяла своё. - Что за горячечный бред. Ты давно уже не король. Ты болен душою, и я лишь пытался помочь тебе. Так и не проси от меня особых почестей. Будь скромней. Дух промолчал, потом упорно продолжил говорить на столь ненавистную графу тему. - Но по чьей вине я ныне не король? И по чьей вине я «безумен»? Пришелец был спокоен и тих, но Максимилиана разозлило его спокойствие. Как будто что-то в его лице осуждало его самого, оскорбляло. Графа охватил гнев, и он больше не пытался угодить своему целителю. - Вот, вновь в тебе проявляется эта бесноватость! – захлёбываясь слюной, выпалил он – Лишь ты виноват в том, что случилось! Нам нужен был мужчина на троне, а не ребёнок! Мы делали то, что должно! - И для этого Вы сгубили меня? – еле слышно произнёс дух. Граф весь покрылся краской. Больше нет в нём места для совести. - Ложь! Наглая ложь! Знай своё место, полоумный! В этот миг распахнулись ставни и вьюга влетела в комнату. И дух меняется в лице. Больше не кажется он смутной тенью или миражом, теперь он будто увеличился в размерах, будто обратился великаном. Гнев написан на лице покойного. Резко он взмахнул рукой, и исчез, подхваченный вихрем в водовороте снежинок. Исчезла и комната, и свет от свечей, и чудесный дар. Вновь мир Максимилана Хольнштайна покрыла тёмная пелена, чёрным полотнищем замотали ему глаза. Он упал на колени и разрыдался, застонал, заколотил кулаками по кровати. - Вернись, дух! Вернись! – истерично кричал он, а на крик сбежались слуги, и в поместье начался переполох. Но не было больше ни звука, ни шороха, ни знака от ночного духа.