Бейби Доу Скалистых Гор

А никаких звезд над ними на самом деле нет, только белое, ленивое, глухое небо, редко и вдруг взблескивающее от пронизывающего света. Но Кенни, конечно, легко убеждает себя в том, что звезды крутятся вокруг, желтые, как на одеяле, которое было у Кайла, когда тот был маленьким. Звезды на этом одеяле (звезды и ракеты, если честно) светились в темноте. Кенни тоже хотел себе такое одеяло, а потом и маленький проектор, который усыпает звездами потолок. А потом Кенни вырос, и киски стали ему куда интереснее, чем все на свете звезды, и их вечное кружение над Землей. — Жиртрест, — говорит Кайл. — Почему мы сбегаем из зоопарка для космических животных? Что за детская шизофрения? А Кенни история вполне нравится. Вроде как их похитили инопланетяне, и теперь они живут в космическом зоопарке, и надо сбежать оттуда, и это довольно круто, особенно, если представить инопланетянок, которые ходят голыми и любят совать длинные склизкие пальчики в клетки. Картман говорит: — Закрой рот, жидовская морда. Хорваты могут нас услышать. — Хорваты, — говорит Кайл. — Это национальность. Они не инопланетяне. Они живут на Балканах. — Посмотрим, что ты скажешь, когда хорваты снова посадят тебя в клетку и будут кормить этой мерзкой зеленой слизью. — Господи, — говорит Кайл. — Я надеюсь, что хорваты тебя изнасилуют. Картман задумывается, потом говорит: — Это возможно, но скорее они изнасилуют тебя. Стэн вздыхает и шарит палкой по траве. Они поднимаются все выше по холму, и там, далеко наверху, блестит так и не сошедший за год снег. Твик спрашивает, ставили ли хорваты над ними эксперименты, и Картман, конечно, говорит, что ставили, и вопль Твика разносится вокруг тоже далеко-далеко, словно проскальзывает сквозь деревья, и где-то рядом срываются с ветвей птицы. — О нет! — говорит Картман. — Они выпустили свои дроны. Крейг говорит: — Блин. А Кенни все чудится, что не утро, не пасмурно, не белое небо над головой, а вертящиеся звезды и темнота, и где-то далеко покрытые розовым потом инопланетянки, они его ждут — и это приятно. Они бегут, хотя птицы уже возвращаются в лоно леса, но все равно приходится улепетывать от инопланетных дронов, так быстро, что сердце колотится в груди, и у слюны появляется неприятный, железистый привкус. Наконец, они останавливаются, и Кенни глотает густую слюну. Картман жестами велит им прятаться, и все разбегаются, остается только Баттерс. Баттерс говорит: — Ребят! Ребята? Эй! Я... — Пиу-пиу! — говорит Картман. — На тебя накинули космическую сеть, еблан. И Баттерс, как подкошенный, падает на спину, на темные палые листья. Он перебирает руками и ногами, и пищит: — Нет! Нет! Отпустите меня, инопланетяне! Что вы хотите сделать со мной? Кенни вспоминается фраза из порнушного рассказа про дельфинов: что вы хотите сделать со мной, рыбки? Кенни сидит за бревном, прячется от космических хорватов с далеких звезд, и ему хорошо, и весело, и хочется засмеяться. Холодный воздух щекочет нос, и Кенни зажимает его пальцами, чтобы не чихнуть. На бревне растут странные грибы, и в воображении Кенни они быстро становятся еще страннее — извивающиеся, подрагивающие, с тонкими цветными сосудиками — грибы из леса на иной планете. Баттерс так и лежит на палых листьях, беспомощно перебирая ногами, как упавший на спину жук. — Нет, нет, не надо, — повторяет он. Кенни видит торчащий из-за края раскидистого дуба желтый помпон Крейга. Крейг все делает на отъебись, и прячется тоже. — Пиу-пиу! — говорит Картман. — Крейг Такер, ты зафиксирован дронами, хорваты видят тебя! — На хуй иди! — говорит Крейг, но шапка его тут же исчезает. Становится холодно, но никто не хочет выходить из укрытия первым, никто не хочет попасть в инопланетную сеть. Кенни становится дремотно — из-за пасмурной погоды, лесной тишины, и покоя. Вдруг они слышат, как верещит Твик, он далеко — неудивительно, он, наверное, долго-долго бежал от инопланетных хорватов. — Пиу-пиу! — кричит Картман. — Твик, это конец для тебя! Ты, уебище, попался в сеть, и теперь над тобой будут ставить ужасные эксперименты. Они заменят все твои внутренние органы... — Заткнись, — говорит Крейг. — Он довольно далеко, да? Хотя Твик и правда довольно далеко, вопить он не перестает, и потому очень легко бежать на его голос. Слюна опять становится вязкой, и в ней снова появляется этот странный привкус, словно прополоскал рот водой из-под медной монетки. Твик стоит у ручья и теребит пуговицы на рубашке. — Ты так орешь, — говорит Стэн. — Как будто тебя тут убивают. — Нет! — говорит Твик. — Нет, не убивают, но убьют, нас всех здесь убьют! Ручеек маленький, настолько прозрачный, что даже черный — от земли под ним, безмятежный, спокойный и безразличный. Кенни его не боится — если бы только он боялся всех таких мест, то превратился бы в Твика. Но Кенни отлично его помнит. А вокруг валяются вымокшие под зарядившими в последнюю неделю дождями игрушки: мягкие, липкие, скоро они начнут подгнивать от влаги. Ребята стоят у ручья, и Крейг подкидывает на ботинке влажный камешек — и непременно его ловит. Только Баттерса с ними нет, наверное, все еще перебирает лапками, лежа на спине, в колыбели из палых листьев. — Ребят! — Кенни слышит его голос. — Ребят, мне холодно, и я хочу... Он говорит что-то еще, но что — не различить. Раз ему холодно, ну, наверное, писать хочет. Кенни тоже немного хочется. Кенни нравится, когда в порнухе девки ссут на чувака, стоя над ним, но и наоборот, когда чувак ссыт на лежащую, оттраханную девку — тоже круто. Это прикольно, и странно, и думать об этом куда легче, чем о... — Бейби Доу Скалистых Гор, — говорит Твик. Все молчат, Крейг запускает камушек в голову плюшевому медвежонку. — А, — говорит Кайл. Картман пожимает плечами, разворачивается к Кайлу и говорит: — Ну все, косможид, тебя поймали и теперь... — Нет! — говорит Твик. — Нет-нет-нет! Мальчик в коробке. — Да-да-да, — говорит Картман. — Мальчик в коробке, это идея. — Да вам что родители вообще ничего не говорят?! Неопознанный мальчик из коробки на берегу ручья! Об этом все-все-все взрослые знают! Кенни наступает на плюшевого зайчика, и из него сочится вода. Лето было коротким и мучительным. — Мальчик, — говорит Твик. — Восемь-десять лет, но точно нельзя сказать из-за высокой степени разложения мягких тканей. Твик говорит заученными фразами, совсем чужими, лицо его становится светлее и тревожнее, он шмыгает носом. — Из-за плохой сохранности мягких тканей установить причину смерти тоже невозможно, но подъязычная кость сломана, а это часто указывает на удушение. Твика и остальных разделяет ручей, и Твику некомфортно там, за чертой, одному. — Его нашли в коробке, — говорит Твик. — Он уже был очень разложившийся. Непонятно, кто это. Наверное, он не из города, и его сюда привезли, чтобы концы в воду! Лицо старались восстановить. Но это же очень сложно — восстанавливать лица. Надо представить, как он выглядел, когда был живым! Например, когда человек умирает от кровотечения — лицо кажется осунувшимся, а после удушения наоборот распухает. Понимаете? А если лицо очень сильно испорчено, то представить его вообще очень сложно! Твика теперь не остановить, но никто и не хочет. Все рассматривают забросанные игрушки. — Эти игрушки были в коробке? — спрашивает Стэн. — Нет! — говорит Твик. — Просто их сюда принесли! Потому что это был маленький мальчик. — А, — говорит Картман. — А что тогда игрушки такие отстойные? — Могли бы что-то поприкольнее принести для пацана, — кивает Крейг. Твик говорит: — Я видел рисунок. Рисунок по черепу! Восстановленное лицо! Там такие, знаете, облачка, и мальчик, похожий на Кенни, он улыбается! И солнышко светит! — Чего? — говорит Кенни. — Какое нахуй солнышко? — Да! — говорит Твик. — Облачка и солнышко, и все такое яркое. Художник, который это рисует, раньше работал на "Дисней". — Круто, — говорит Картман, приподнимая за лапку влажного плюшевого медведя. — Говно ты какое, а. — Вообще-то это очень грустно, — говорит Кайл. — Мальчик умер, а мы даже не знаем его имени. Когда человек умирает, от него остается хотя бы имя. Его можно написать на надгробии, и все такое. Твик говорит: — Ну да! На его надгробии написали: неизвестное дитя, любимое Господом. — Я б поспорил, — говорит Картман. — Если Господь его так любил, почему дал ему умереть, да еще и так тупо? — Закрой рот, жирноеблый! — говорит Кайл. — Это серьезно. Ручей, и разбросанные игрушки, и мертвый мальчик в коробке — это серьезнее некуда. — Теперь его зовут Бейби Доу Скалистых Гор, — говорит Твик. — Вот так! Нет имени! Нет! Кайл говорит: — Значит, надо его узнать. Как узнают имена? Твик говорит: — По зубной карте, или с помощью генетической генеалогии, или... Кенни вдруг говорит: — Да хуй с ним. — Чего? — спрашивает Кайл. — Да хуй с ним, — повторяет Кенни. — Там, может, уже Баттерса душат, пока вы тут болтаете. — Да! — верещит Твик. — Наверняка! Он же там совсем один! А этот человек, который задушил мальчика и положил его в коробку! Он может быть где угодно! Абсолютно где угодно! Бейби Доу Скалистых Гор — мальчик без имени, такой одинокий, и все его игрушки вымокли, а холод там, где его нашли, теперь пробирает до костей, и ни одна коробка, конечно, не спасла бы от такого холода. Но нашли-то его летом — и летом было жарко и влажно, а в коробке была спасительная тень и темнота. Крейг говорит: — Херовая история. И первым спускается вниз. Кенни готов поспорить, что Крейг остался бы невозмутимым, даже если бы мальчик все еще лежал здесь, в коробке. Да даже если бы в коробку собирались положить самого Крейга. — Эй, Баттерс, ты жив еще! — Да! — раздается откуда-то снизу. — Я пока жив! — Удивительно. Чуть погодя спускаются и остальные, только Кенни и Твик остаются, разделенные черной молнией ручья. Кенни говорит: — Давай, Твик, пошли играть, может, мне достанется еще большегрудая инопланетянка. Твик вдруг переступает через ручей, и оказывается совсем близко к Кенни. Он говорит: — На картинке с солнцем и облачками — так похож на тебя! И все такое яркое! Ну, то есть, не совсем похож! Но все-таки похож! Кенни говорит: — Тогда надеюсь, что его не ебали перед тем, как положить в коробку. Твик вопит, а потом несется вниз, к остальным, и Кенни остается один. Кенни не знает, где стояла коробка, он ведь уже ничего не чувствовал. Но место выбрано живописное, и все эти игрушки — немного грустно. А еще люди понятия не имеют о мальчиках восьми-десяти лет, да кому нужны нахуй все эти мокрые игрушки, в которых уже завелись жуки. Оставляли бы тут порнушку в герметично закрытых пакетах, или видеоигры, или хоть сиги на крайняк — так Кенни бы забирал. Или, например, одеяло, такое, со звездами, которые светятся в темноте. Или ту штуку, которая проецирует на потолок небо, полное звезд. Кенни не знает, где похоронили Бейби Доу Скалистых Гор, но знает, что имени у него никогда не будет. Кенни разворачивается и, на пятках, слегка съезжает вниз по скользкой земле. Баттерса силком тащат в невидимую, но надежную космическую клетку, где над ним будут проводить страшные эксперименты и, наверное, ужасно мучить. Картман, во всяком случае, что-то такое обещает. А ручей вдруг замолкает, и становится абсолютно тихо и темно, как никогда, кроме... Но Кенни мотает головой, и наваждение исчезает. Он, наконец, спускается вниз, туда, где смерть — это немного обидно, но, в общем, весело. Место, где стояла обмотанная скотчем коробка с Бейби Доу Скалистых Гор, сразу отдаляется, и даже шума ручья больше не слышно за воплями Баттерса и смехом остальных ребят.