the jester and the princess

И высшие достойны же всех убогих, лишь бы низшее своё удовлетворять, пройтись по своим ужасным мыслям и через чужие уста со свистом насладить. Так даже самые священные люди всю святость теряют за вином, а короли нуждаются в любовницах, пока их дети теряют слог от наблюдения за спором двух гонцов. Но стоит ли пойти слушку, так виноват в том и дом, и этот город, но никого не волнует, что просто в людях не осталось ничего святого. И низшим развлечением так стал шут один. Подумать только, из всех пороков у божественной принцессы любовь к ужасным шуткам; а из валяющихся в грязи без княжеств выбрался тот шут, чьи шутки отвращения вызывают сильнее яда. Искусство юмора пороков всё так же глубоко, как дело иконописцев, лишь только не ровня для обречённых жизнью ради чужих мыслей. И шут тот должен радоваться счастливой своей судьбе: подумать только, кормят, поят — что нужно ещё ему, подобному пустому существу? Нарядами блещет его тело, пусть не на его выбор, но разве можно оспорить вкус принцессы? Никто не смеет, и он — тоже, даже в сердце своем бренном, за глаза. Так вот они, удобства, где ж гневаться да прятаться в слезах? Но шут уж так влюблён в принцессу — и в том его порок, что развивается и растет на шее змеёй пригретой. Вздувается всё он, мешает да начинает потихоньку хозяина прогрызать. Раз — откусит палец, лишит его возможности играть, два — язык отнимет, и больше не может шут столь глубоко творить, на три сдирает его кожу; бросает пустышкой-куклой на колени к тем, к кому он преподал так часто, но впервые сердцем и душой. И он в слезах теперь их молит о пощаде за чувства же свои. Однако шут рождён играть, игра — его эмоции, игра — слова. И плачь, и каждая слезинка — потеха лишь для царского народа. И вот, смотря ему в глаза, принцесса звонко смехом раздается, и каждый взмах ее светлого веера обращается в раны на сердце у жалкого шута. Возможно, будь бы они другими, прогнали б за порог его, тогда б почувствовал наконец он ту самую пощаду, что заменила ему в мыслях кислород. Однако не услыхали слов они его, откинули, забыли, сокрыли за тысячью своих забот и выставили позором его среды, а для себя весельем. И, сколько б не повторял он роковых для себя слов, лишь пустоты в них для других прибавилось. Сначала — дурная шутка, а после — тошнота. «Ну любишь ты меня, но что с того-с? Смешнее шутка от повторения не станет. Будь оригинальнее, иначе каков прок? Какая глупость. Мой шут нарядным должен быть и телом, и юморком, а ты о последнем позаботиться никак не можешь? Пустая ты игрушка. Вот и всё. Иль шутишь ты нормально, иль уйдешь. Не вижу смысла я иного». Но оскорбления в словах его принцессы шут воспринял похвалой. Он достучался! Неужели! Услышали его, проклятого раба, игрушку ту пустую, есть шанс на выгон, неужели? И вопреки ожиданиям короля да общества его, шут воскликнул: «Убирай! Сломалась та игрушка, что была забавой для вас все те жалкие года. Я ухожу, иль буду лишь молить о любви твоей ответной, иль буду повторять ту жалкую шутеечку до вашей тошноты!» Но царская игрушка при браке не выбрасывается. Высшие своих не гладят, а роскошь для низов и вовсе далека. И снова в грязь — тут сказка, далёкая мечта, ведь впредь шут повышен, он главная слуга. Но только маленький дефект возник на его теле: язык отрезан по причине недостатка уважения.