.

      1.       Это случилось внезапно. Так внезапно, что Драко только и успел, что осознать свою влюбленность. Просто в один миг все встало на свои места. Как только огненным всполохом мелькнули собранные в растрепавшийся порядком хвост рыжие волосы, кривая и неуверенная улыбка расцвела на бледных пухлых губах, рука с палочкой дрогнула и с росчерка рта сорвался то ли всхлип, то ли смешок, Драко вдруг понял, что всегда любил ее.       Джинни.       Любил ее слишком громкий и свободный хохот, любил запах ее духов, щекотавший ноздри, когда она проходила мимо по коридору, любил ее чуть смятую юбку и расстёгнутую верхнюю пуговицу на блузке, любил ее ключицы, ее лицо, ее всегда привлекающий внимание голос и ее раздражающую манеру выделяться, быть неподражаемой, быть самой лучшей. Он любил венценосную, майскую, жаркую и пленяющую Джинни, любил ее вечно смеющиеся глаза, любил ее дурацкую гриффиндорскую храбрость.       Любил то, как изгибались ее ломкие кисти и как она закатывала глаза, видя его. Любил красный галстук у нее на шее.       Любил… любил то, что сейчас она его спасла. Что оглушила противника — по сути, человека с ее стороны. Что на мгновение забыла, какого цвета сегодня мантия на Драко.       Любил ее слезы.       Драко вдруг так ясно и четко это понял, что стало плевать на звуки разворачивающейся вокруг битвы, на далекие взрывы, на рвущийся и накаляющийся от постоянных вспышек воздух. Он вдруг разглядел за спиной Джинни окно в пол и черное, усыпанное алмазами звезд, небо. Шевельнулся. Заныла сломанная рука.       Шатаясь, словно пьяная, Джинни приблизилась к нему и протянула вылетевшую волшебную палочку. Ее всю трясло.       А Драко не мог насмотреться. И плевать было, что по ее лицу размазана сажа, что она сдерживает рвущийся изнутри крик. Плевать было на все. Мир вокруг будто замер, и Драко с удивлением и со вспыхнувшей с неведомой силой любовью разглядывал ее. Джин-ни. Имени красивее не сыскать.       Но вдруг ее ноги подкосились. Изо рта брызнула кровь. Глаза испуганно и непонятливо расширились.       Драко, забыв о жуткой боли в руке, подскакивает и ловит оказавшееся таким хрупким девичье тело. В ее спине торчит нож. Загораживая окно, улыбается тетка.       — Не расслабляйся, малыш, — безумно хохочет Беллатрикс. Драко, не веря, встряхивает Джинни, но она молчит. Даже хрипа не сорвалось с ее губ. Даже хрипа…       Не помня себя, он с небывалой нежностью опускает ее тело на пыльный пол и выдергивает нож. Джинни молчит. Молчит! С ее молчанием безвозвратно меркнет проснувшаяся в душе надежда на счастье. С ее молчанием Драко забывает, что это такое, непонятое им счастье.       Кровь заливает глаза. Беллатрикс с ошибочной опрометчивостью поворачивается к нему спиной.       Драко поднимает здоровую руку, сжимая рукоятку лезвия. Ему остался шаг до греховного падения и клейма убийцы. Шаг, оказавшийся слишком легким.       2.       Рон поспешно оглядывается по сторонам, но Гарри и Гермионы нигде не видно. Их разделило, словно волной разнесло в разные стороны, когда на замок понеслись дементоры. Создавая патронусы, они бросились помогать не знающим, что делать, людям, и с тех пор Рон все никак не мог найти их.       Бессмысленно озираясь по сторонам и стараясь лишний раз не влезать в драки, он бежал по коридору Хогвартса. Вот последний поворот. Чуть не споткнулся об обломки постамента. С улицы дунул ветер, принесший с собой перемешавшиеся запахи горелого дыма, пепла и крови. Желудок свернуло узлом.       Рон глянул в сторону леса и увидел на широких ступенях то, что никогда бы не захотел. Сивый нависал над маленьким девичьим телом. Рон разглядел до боли знакомую копну соломенных волос, разметавшуюся по земле, безжизненно упавшие тонкие белые руки и круглое фарфоровое лицо с навсегда отпечатавшейся уродливой искривленной гримасой боли.       Тяжело сглотнув, Рон отступил на шаг. А под глазом все та же маленькая родинка.       Но нет, нет! Лаванда мертва. Уже не помочь.       Тело Сивого сотрясалось в движениях, значения которых Рон предпочел бы не знать сейчас. Ему было настолько отвратительно, омерзительно и тяжело, что ноги казались ватными, предательски отступающее тело — чужим.       Он должен найти Гарри и Гермиону. Должен дойти до них живым. Должен…       Пальцы Лаванды вздрагивают и слабо сжимаются в кулак. Прозрачная, кажущаяся серебряной, слезинка скатывается по ее щеке.       Рону сносит голову. Он с рыком бросается на Сивого, совсем позабыв о том, что в схватке с ним не выживет. Но Рон пользуется его секундной заминкой.       Он не может не помочь живому человеку. Он не может не помочь Лаванде.       3.       Пэнси уверена, что они с Тео правильно поступили, сбежав. Она хотела сделать это еще в начале года, когда, свихнувшийся от страха и восхищения своим Милордом, отец потащил ее ему на поклонение, а затем стал накачивать дурманящими мозг зельями, чтобы она перестала сопротивляться его воле и раболепно преклонила голову перед лысым и уродливым монстром, но тогда ничего не вышло.       Сейчас же Тео буквально силой влил ей в рот противоядие, которое достал в полуразграбленной кладовой профессора Снейпа, и Пэнси впервые за целый год смогла без тумана перед глазами посмотреть на мир вокруг.       Он оказался хуже некуда. Повсюду мелькали разноцветные вспышки проклятий, уши вяли от режущих барабанные перепонки криков, хрипов и рыданий.       Если бы Тео не взял ее за руку и не повел упрямо сквозь толпу, Пэнси так бы и осталась стоять в ступоре. Но он ее не бросил. Он единственный ее не бросил.       По дороге они нечаянно нашли прятавшуюся в нише испуганную третьекурсницу с Хаффлпаффа. Пэнси почувствовала болезненный укол чувств, которые, казалось, атрофировались за последние месяцы. Она взглянула в наполненные слезами огромные глаза и не выдержала.       Они не могли бросить ребенка, пусть сами еще были детьми.       Тяжело дыша, они добрались до кромки леса. Запах хвои и земли и постепенно отдалявшиеся звуки бойни благотворно действовали на Пэнси, но она все никак не могла перестать рыдать.       Какими же красивыми ей казались величественные и огромные деревья, с какой щемящей нежностью она вглядывалась в тропинки, ведущие от любимого замка, и как больно ей было смотреть на то, как волшебники, его бывшие ученики, его дети, которых он никогда не принижал и не делил, сейчас методично разрушали его, ослепленные алчностью, злобой и кажущимися теперь совершенно мелочными идеями!       Что-то внутри Пэнси надорвалось и безвозвратно сломилось. Стало плевать на семью и на фамилию, которые она оставляла в прошлом, на исход сегодняшней кровавой битвы и на то, что же она будет делать дальше. Для Пэнси сейчас оставалась важной только горячая рука ее ангела-хранителя, ее проводника — Тео шел чуть впереди и держал палочку наготове, исподлобья вглядываясь в темень приближающегося леса.       Послышался насмешливый свист.       — И кто это у нас тут такой? — донесся до ушей Пэнси мужской голос, и она оглянулась. Наискосок к ним из леса выползли несколько егерей. Настроены они были явно недружелюбно. — Решили отсидеться в сторонке? Или… — взгляд их упал на прятавшуюся за спиной Пэнси девочку. — Переметнулись на другую сторону? Помогаете детишек эвакуировать?       Воздух вибрировал от напряжения. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что отпускать их просто так егеря не собираются.       Палочки взлетели, готовые к короткой схватке. Горячая рука Тео отпустила Пэнси.       — Бегите! Живо! — рявкнул он, выставляя щит, в который тут же врезались несколько заклятий. — Ну же!       Всхлипнув, Пэнси послушно развернулась и потянула за собой девчушку. Сломя голову они кинулись обратно к замку, казавшемуся сейчас далеким и недостижимым.       Был ли у них троих хотя бы единственный шанс? Что было предписано в затянутых дымкой неизвестности судьбах?       4.       — Эжень! — рявкнул Корбан Яксли, жадными и страшными глазами обгладывая образы людей. На него несся какой-то молоденький мальчонка, и, не желая тратить на него драгоценное время, Корбан одним движением палочки оглушил его и бросился ближе к замку. — Эжень! — вскрикнул он вновь.       Внутри стянулся тягучий неприятный узел. Корбан Яксли — великолепный, упертый и не знающий пощады карьерист и казанова, находивший себя во власти, золоте и чужом повиновении, никогда не мог никому признаться в своей единственной слабости — малолетней рыжеволосой племяннице. Его трепетная, нежная и до чертиков глупая младшая сестра погибла при родах, а идиот-муженек — при очередном эксперименте в лаборатории. Он был потрясающим зельеваром и именно этим заинтересовал будущую жену.       На руки неприспособленному к семейной жизни, любви и уж тем более детям Корбану Яксли свалился розовый сверток.       А сейчас этот выросший до целых пятнадцати лет сверток был где-то в Хогвартсе, наплевав на эвакуацию (единственное, что было хорошо организовано силами Ордена Феникса) и решив погеройствовать!       — Эжень! — рявкнул Корбан, отгоняя пугающие и кажущиеся одновременно возможными и невозможными мысли. Никогда он ничего не боялся, но сейчас сердце взволнованно ухало в груди.       Эжень — низенькая, тоненькая, бледненькая, ветер дунет — улетит, выскочила на крыльцо, озираясь по сторонам. Ее круглое личико было залито слезами. В одно мгновение у Корбана перед глазами пронеслась целая жизнь, и он, не выдержав, остановился, облегченно выдыхая. Живая. Слава Мерлину, живая!       Но словно на зло его проклятье не заметило его, взвизгнуло, увидев несущихся на Хогвартс пауков-переростков, и шмыгнуло внутрь.       Наплевав на битву, на Волдеморта и на все на свете, Корбан бросился следом.       — Эжень!       Племянница услышала его только на третий раз и остановилась. Обернулась, взметнулись светло-рыжие, словно солома, выгоревшая на сенокосе, волосы.       — Дядюшка! — дрожа губами, пробормотала она и бросилась в объятия к Корбану. Спрятала голову у него на груди и затряслась, заново переживая кошмар, увиденный ею сегодня. — Прости, прости меня! — зашептала, сглатывая соленые слезы.       Корбан нежно погладил ее по макушке. У него не было сил даже ругаться на нее.       — Яксли! — донесся вдруг испуганный крик Алекто.       Раздался взрыв. Какой-то идиот снес часть стены.       Корбан не успел достать палочку или оттолкнуть Эжень. Корбан даже моргнуть не успел. Единственное, что сделало его тело на автомате — закрыло маленькое тельце племянницы собой.       В одну секунду мир для них лопнул.       5.       В ушах звенит ее смех. Такой далекий, почти забытый — и когда же она смеялась в последний раз? Она так страдала, пока они скитались по лесам, совсем исхудала, бедная. Только кожа да кости — смотреть страшно.       Гарри опускает голову и прижимается лбом к навсегда заледеневшему лбу Гермионы. Ее выбившиеся из пучка кудри щекочут нос.       Дурная. И кто просил его загораживать? Кто просил ее жертвовать собой? Кто просил оставлять его без единственного лучика света в болотной тьме, в которой он все больше и больше погрязал, задыхаясь?       — Ну что же ты, соколик? — ласково шепчет Гарри и ладонью опускает веки на застекленевшие глаза Гермионы. Столько невыраженной любви в нем так никогда и не найдет выхода. Правильно ли он сделал, что решил дождаться их победы или проигрыша, чтобы не разбивать ей сердце лишний раз?       Ведь теперь ему не суждено поцеловать ее. Он никогда не сможет признаться ей в чувствах.       Интересно, как бы она отреагировала? Наверняка бы нахмурилась сначала, как любила делать, позволяя нескольким морщинкам пролечь на ровной коже лба, обескураженно распахнула аккуратный росчерк рта, выдохнула. И Гарри бы залюбовался этим ее смущенным выражением, навсегда бы сохранил его в памяти.       А теперь он только и будет вспоминать, что ее снежно-белое лицо с россыпью веснушек вокруг носа. И тело, кажущееся еще живым. Зеленый луч Авады Кедавры вырывает жизнь мгновенно. Сжигает душу. Превращает ее в пепел.       Гарри прижимается холодными губами к виску Гермионы и осторожно выуживает нож из крепления вокруг ее ноги.       — Спи, мой соколик. Спи, — ласково шепчет он и трепетно опускает ее тело на землю.       Становится плевать на стоящего за спиной Волдеморта, уже считающего себя победителем, на хохочущих вокруг Пожирателей Смерти, на рыдающего Хагрида. Становится плевать на то, что в Гарри последний крестраж, что за чертой леса на территории горячо любимой школы умирают люди.       Рон уже погиб. И Гермиона… Гермиона тоже мертва.       Гарри поднимается и на мгновение прикрывает глаза. Он спокоен так, словно уже перешагнул черту мира живых.       Время позабыть о магии. Ему нужно возмездие.       Он поудобнее перехватывает рукоять ножа и поворачивается лицом к Волдеморту. За их спинами расползается кровавый рассвет.       Гарри улыбается.