Часть 1

      Джин пять. Она лежит под кроватью и всхлипывает, втягивает пыльный воздух. Белая майка наверняка окажется серой, когда она вылезет из своего убежища… Но нет, она, конечно, не вылезет. И не подумает даже.       — Иди сюда, быстро.       Папин голос уже почти достаточно громкий, чтобы считаться криком. Джин знает, что лучше послушаться, но вместо этого почему-то жмурится и пытается провалиться сквозь дощатый пол. Надеется, что провалится. Тогда не нужно будет объяснять, почему не заправлена кровать, почему валяются игрушки, и, в особенности, почему белые обои, ещё вчера бывшие новыми, изрисованы жирным чёрным маркером.       Конечно, её всё равно вытаскивают — за руку, от чего ноет плечо, но эта боль меркнет, когда папа прижимает её к дивану, рывком стягивает колготки с трусами вместе и шлёпает. Его рука точно сделана из железа, раскалённого железа, именно так это ощущается.       — Н-не надо! Не надо! Не надо! — мольбы тонут в пронзительном крике. Джин больно и страшно, как можно не кричать? Но папа против такой логики, кажется, возражает, потому что закрывает её рот рукой. Она мычит, пытаясь выразить обиду хоть так, но его это не трогает.       Через несколько часов — часов же? — она, наконец, вырывается, стремглав бросается на кухню к маме, цепляется за её руку и, задыхаясь, лепечет, что-то о том, как больно.       — Ты плохо себя вела, — очень спокойно говорит мама. Джин наконец понимает и начинает плакать. — Хватит. От этого ещё никто не умирал. Как так можно думать только о себе?.. Испортить новые обои…       Она велит дочери встать в угол, но Джин ничего подобного не делает, только плачет громче. Тогда папа снимает ремень. ***       В день, когда ей исполняется семь, мама умирает — попадает в аварию, мчась с работы на другой конец города, чтобы успеть подарить замечательного плюшевого динозавра. И Джин, сжимая выжившего динозавра в руках, долго хвостиком ходит за папой: в приёмном отделении больницы, возле маминой кровати, усеянной проводами и странными пищащими штуками, в церкви, на похоронах, на девятом дне и на сороковом дне. Она не очень-то слушает, о чём говорят взрослые, однако замечает, что большинство из них сочувствуют папе, но сами не грустят.       Дедушка, мамин папа, и раньше-то не бывший ласковым, вдруг рявкает на Джин, когда она подаёт голос на очередном застолье, и замечает, что она ужасно невоспитанная. В течение следующей недели Джин шлёпают каждый день, и она чувствует, что тоже начинает умирать. ***       Джин девять. Они с Лолой, забавной соседской девочкой, кидают камни в банку. Этому развлечению, за неимением других, Джин научил ещё Влад — тот самый, с которым она потом подралась и клятвенно пообещала никогда больше не разговаривать. Собственно, так и получилось: не прошло и недели, как папа сообщил о переезде.       Лоле, кажется, совсем не скучно.       — По итогам первого раунда, — гнусавит она, и Джин хихикает, — десять долларов достаются прекрасной леди Джин Симпсон, а несмываемый позор — мне.       Джин сгибается впополам, смеётся, толком не зная, почему ей так весело, и кое-как вытаскивает из кармана зелёную бумажку, на которой тупым карандашом выведена небрежная десятка.       — Мы переходим ко второму раунду. Во втором раунде камни больше, банка меньше, интрига больше, шансов у меня ещё меньше.       Джин замахивается, но пальцы сами с собой разжимаются, и камень вдруг отлетает назад. Раздаëтся треск.       — Блять, — выдыхает Джин после небольшой паузы. Лола смотрит на неё ошарашенно. ***       — Смой это немедленно.       — Нет.       — Симпсон…       — Нет.       — Ты так хочешь, чтобы я позвонила твоему отцу?       — Нет.       — Тогда делай, что я говорю.       — Нет.       Это забавно — видеть, как сжимаются в тонкую нить губы Милки, похожей, на самом деле, больше на жабу, чем на корову, и названной так только за смешной рисунок в своём кабинете. Джин поднимает бровь выжидающе.       Утром она впервые дрожащими руками нарисовала стрелки и, немного выйдя за контур, накрасила губы. Прошло слишком мало времени, она ещё не успела устать от своего отражения, а её уже заставляют смыть этот шедевр.       Милка довольно решительно берёт девчонку за руку, тащит в конец коридора, и Джин, подумав, с силой бьёт её. А как иначе? ***       Напряжённые до белизны пальцы стискивают блокнот и ручку так, будто жизнь их обладательницы зависит от этих предметов. Последняя написанная строчка исчезает в мгновение ока, погибает под натиском уверенной руки, перечеркнувшей её. Не дай боже папа узнает, что в её текстах, пускай и очень косвенно, присутствует тема страсти.       Джин тринадцать, и она странная. Она ни с кем не разговаривает, не улыбается, а ещё у неё совершенно уродский, как выражается Эбби, акцент. Джин понятия не имеет, как Лола не стесняется с ней дружить. Как она ждёт каждое утро на остановке, никогда не садясь в школьный автобус без неё, приглашает её на вечеринки, с которых они позже вдвоём сбегают, поёт её песни и покупает ей чипсы. Правда понятия не имеет, но благодарна. ***       Ремень размеренно хлопает. Высоко — почти по пояснице; горячо — точно по центру ягодиц; почти нестерпимо — по ногам. Джин вздрагивает и ëрзает на диване, пытаясь стряхнуть боль, но всё повторяется сначала, не давая даже передышки, не то что надежды на избавление.       Папа замахивается в тридцатый раз. Даже видя это движение краем глаза, можно понять, что удар будет особенно болезненным.       Джин плачет: плакать можно. Кричать — нельзя, соседи услышат. Именно поэтому кричать хочется больше, чем плакать.       Джин знает, что папу воспитывали точно так же, и что он просто не может придумать ничего нового. Джин знает, что с ним происходило, да и происходит много всего плохого, а это всегда делает человека жёстче. Джин вообще всё понимает, но от этого горечь никуда не девается. И боль не девается.       Ей пятнадцать, а это значит, что пора переходить в старшую школу, но её оценки, из года в год становившиеся хуже и хуже, скатились совершенно. У неё не было шансов не лечь под ремень, когда папа узнал об этом.       — Больно, — выдыхает она, когда не издавать совсем никаких звуков уже не получается.       — Надеюсь.       Папа все-таки бросает ремень — прямо ей на спину.       — Что надо сказать? — спрашивает жёстко.       — Ненавижу, — шепчет Джин, почти не шевеля губами, и жмурится, пытаясь провалиться сквозь диван. ***       Наконец, Джин семнадцать.       Она идёт по тёмной улице. Кожа на бëдрах чуть ли не отсутствует, каждый шаг даётся с трудом, но идти приходится быстро. Нет никакой уверенности в том, что папа не ищет её прямо сейчас.       Лола не берёт трубку. Джин позвонила ей тридцать четыре раза, точно зная, что тренировка уже закончилась, потом звонила её маме — ничего. Длинные гудки раздражали, тревожили, не давали почувствовать себя хоть чуть-чуть лучше.       Надо, наверное, рассказать, наконец, что её бьют. Здесь людям вроде как не плевать. Да… Она обещает себе, что расскажет, как только доберётся до дома Лолы.       — Эй, красотка! — раздаётся прямо за спиной.       Джин смотрит только вперёд сквозь чёрную чёлку и, почти шипя от боли, ускоряет шаг.