сумасшедшая медсестричка

      Я всю свою жизнь злился, и это было привычно. Но то, что я чувствую сейчас словно цель, что манит меня вперёд, и я готов умереть лишь бы выполнить её. Иногда моё тело подает болезные, еле заметные сигналы, что это уже не я.       Я чувствую, что её сердце всё дальше, и надеюсь перевоплотиться обратно, не догнав её. Но он настойчиво бежит, пересекая лес по диагонали. И вот когда он замирает посередине, я понимаю, он больше не слышит её. Шум деревьев, сердца животных, всплески воды неподалёку, но её больше нет. И всё, что я могу безмолвно радоваться внутри.       Злость покидает разум, и я становлюсь собой. Я не понимаю, почему я стал таким… Я бегу домой, переодеваюсь и прошу отца пойти в участок и пробить по базе Марию Кэмпбл. Пока Уэнсдэй уехала на его машине, мы с ним действуем пешком.       — Какое-то знакомое имя, просто до ужаса знакомое, — говорит отец.       — Она тоже была хайдом, может мама тебе про неё рассказывала? Может она тоже читала тот дневник?       Когда мы добираемся, в полицейской базе есть только один административный штраф на её имя, вся остальная история чиста. И этот штраф был относительно недавно, после чего инспектор, выдавший его бесследно исчез.       — Я вспоминаю, когда он пропал, это было неожиданно для нас всех, я думал, это тот монстр, то есть ты… Убил его, — говорит отец       — Но это не я, я помню каждого, это лицо мне незнакомо, — отвечаю я.       Мы решаемся доехать до тюрьмы на окраине чтобы отец мог переговорить с охраной и посмотреть базу, в том числе пропавших особо опасных преступников, мы вызываем Uber, так как ехать относительно далеко, и когда мы наконец подъезжаем, я вдруг вспоминаю, что я был тут.       Эти ворота, это здание, и даже этот запах. Я его помню.       Но что я мог здесь делать.       — Мы снова посмотрим, пошлите, шериф. Недавно приходила девчонка и тоже спрашивала её, может она её родственница, мы так и не поняли …тут есть уборщик Майкл, он работает уже сто лет, знает всё и про всех, спросите у него, вдруг он знает, кого вы ищете, — говорит один из охранников.       Когда мы находим Майкла в одном из коридоров, он дёргается.       — Кто?       — Мария Кэмпбл.       — Аааа… Сумасшедшая медсестричка.       — да, она была медсестрой, — подтверждаю я.       — Эй, парень, я тебя помню, ты же её сын, — говорит он и я вообще ни хрена не понимаю.       — Когда ты видел меня, мужик?       — Года три назад, — отвечает он.       — Что я делал здесь?       — Она говорила, что вскоре ты придёшь, мы смеялись над ней, ведь у неё была шизофрения, типа раздвоение личности, но однажды ты пришёл, ты что, тоже того? -спрашивает мужик и отец заступается за меня       — Полегче, мужик, это мой сын, он нормальный.       — Нормальный, но не помнит ни хрена из своей жизни, — ворчит мужик, вытирая пол.       — Когда она исчезла?       — Мы сами не поняли, это была моя смена, я в это время был в подсобке, когда вернулся её не было в камере, и остальные совершенно не обратили на это внимания, сказали, что я перепил, но я то помню эту бабу, — говорит он действительно пропитым голосом, и отец косится на него.       — Когда я приходил, что мы делали?       — Говорили, через решётку, она была какой-то супер опасной, ей нельзя было на свиданки.       — Спасибо, Майкл, можешь показать где именно она сидела?       — Да, вот эта камера, идите за мной.       Мы подходим к маленькой одиночке, и я начинаю вспоминать.       Почему я пришёл к ней.       Я помню момент, когда мама сказала мне — Тайлер, настанет час, когда мир будет казаться темнее, и если к тебе придёт женщина по имени Мари — беги.       Я запомнил эти слова, но не понимал их значения. Так зачем я пришёл к ней.       Видимо, потому что мама умерла, а спросить было не у кого.       — А кем она конкретно работала при жизни, вы не общались? — спрашиваю я уборщика.       — Она была медсестричкой в псих диспансере, пока у неё у самой фишка не поехала.       — Вот откуда я помню её. Мария Кэмпбл — это медсестра, которая помогала твоей матери, она ходила к ней на уколы и временно лежала на реабилитации под её уходом, — говорит отец       — Что если она была хайдом и сделала что-то с мамой? — спрашиваю я.       — С виду она была очень адекватной и доброй, ухаживала за ней, — говорит отец       — Вы не знали, что творилось с ней здесь, она вела себя словно в ней семь демонов Эмили Роуз, — говорит этот мужик.       — Вы ещё что-то знаете?       — Слышал один ваш разговор, но так и не понял, что он значит…когда придёт мрачная коса, выдери её с корнем, как надоедливый сорняк или типа того. Все её выражения были странными, но это ещё более странным.       Мы благодарим его, отец даёт ему денег за информацию.       — И ещё кое-что…у неё в камере после исчезновения было это.       Он достаёт из своей передвижной телеги блокнот, а в нем лежит старая, потрепанная фотография, с надписью на обратной стороне       — Софи, единственная любовь.1961.       На ней изображена девочка.       Это за семь лет до того случая в больнице…       Мы с отцом берём эту фотографию и направляемся в участок, пробить по базе Софи Кэмпбл.       Она выдаёт нам двоих человек в нашем округе с таким именем.       Мы списываем адреса, и видим, как к полицейскому участку подъезжает машина отца.       Я сразу бросаюсь туда, но вижу, что Уэнсдэй стоит в оборонительной стойке.       — Стой-стой, это я, — обнимаю я её, но она неподвижна словно статуя.       — Ты как, все хорошо? — продолжаю я.       — Нормально, твои перепады настроения начинают меня пугать, а я не из робких, — говорит она.       — Поверь, меня тоже.       Я рассказываю ей, что мы узнали, и мы решаем разделиться. Отец направляется к одной Софи, а мы к другой. И, кажется, именно нам достаётся торжественный джекпот.       — Здравствуйте, чем я могу помочь?       — Здравствуйте, Ваша мать лежала в псих больнице, а потом тюрьме для особо опасных преступников?       — О Господи, я не слышала о матери уже около тридцати лет.       — Что с ней было? Это важно.       — Кто вы?       — Вы знали Франсуа Галпин? — спрашиваю я.       — Не припомню…ладно, проходите, разговор будет нелегким.       Мы садимся на диван, но Софи зазывает нас в дальнюю комнату, заколоченную досками и даёт мне лом.       — Я знала, что этот момент настанет, отдирай.       Когда я снимаю их, я вижу тёмное помещение без проводки, без окон, сплошная мгла.       Софи подносит фонарь, и мы заходим.       — Она так захотела, царапала стены часами, звала на помощь, сходила с ума, я все время была дома, так и не смогла устроить личную жизнь, после того, что случилось, у нее было раздвоение личности, моя мать была добрым человеком, но вторая её сущность была не просто тёмной, это было что-то вроде отродья Сатаны… Вы верите в монстров?       — О да, — отвечает Уэнсдэй.       Софи выдыхает и говорит       — Я сначала думала, что все дело лишь в её голове, но потом… Однажды я услышала громкий, отвратительный рык из комнаты. Я не стала заходить так как испугалась, но это была не она, что-то другое, какой-то монстр, а до этого я слышала разговор.       — Какой разговор?       — Это может показаться чушью, она словно шептала сама себе. Пробудись, пробудись. Я решилась зайти только на утро, везде валялись шприцы и иголки, так я поняла, что она принимала наркотики кроме всего прочего.       — Кажется, это были не наркотики — говорю я.       — Сыворотка? Она сама пробудила себя? — спрашивает Уэнсдэй.       — Похоже, что добрая миссис Кэмпбл и не знала, кто пробудил хайда, поскольку никогда не смогла бы встретить этого человека вне своего тела.       — Потому что это была вторая её личность… Ну конечно. Значит, она пробудила и твою маму, и по счастливой для нее случайности тебя.       Софи не понимает, о чем речь, возможно, думает, что мы сами сумасшедшие, потому что разговор действительно пугает.       Когда я слышу это, я вновь вижу вспышку, я прикованный цепями в сарае и Уэнсдэй бьёт меня шокером. Так, стоп, это уже было.       — Хайды понимают только одно… Боль, — говорит она совершенно бесчувственным голосом. И я открываю глаза от боли, словно чувствую её фантом.       — Сколько раз я был твоей подопытной крысой? — спрашиваю я.       — О чем ты?       — В том же сарае била меня током.       — Ааа это. Это сразу после того как я узнала, что ты хайд из своего видения.       — Я начинаю думать, что не совсем я тебе и нравился.       — Увидишь всё полностью, и изменишь свое мнение.       — Неужели, — говорю я и понимаю, что мой тон звучит немного надменно и грубо.       Я ничего не знаю о той ситуации, и судя по всему, виновником всего дерьма в ней был я.       — Где она может быть, вы не знаете? — спрашиваем мы Софи.       — Я не имею ни малейшего представления, я вообще не знала о её судьбе все эти годы, ей так было проще, ведь её триггерило при виде меня       — Она хранила в камере это, — протягиваю я фото с её фотографией.       — Это от чувства вины, — говорит она и вытирает уголки глаз.       — Спасибо, что поговорили с нами, — говорю я.       И мы удаляемся, звоним отцу и сообщаем обо всем.       — Встретимся дома, — говорит он и мы направляемся домой.       — Думаешь, сама Мари знает, что её вторая личность хозяин хайда? — спрашиваю я.       — Думаю, что нет, мне кажется, ты тоже меняешься только в периоды, когда вылезает её тёмная сторона…       — Это логично, видимо, мама тоже менялась в период её обострений       — Что б ты знал мне жаль, что все так       — Спасибо… как думаешь…? Сколько бы раз мы не возвращались он все равно будет пробужден? — говорю я в растерянных чувствах.       — Второй раз я на это не пойду.       Когда мы приходим домой отца ещё нет. И что-то непреодолимой силой тянет меня к ней.       Хоть я и знаю, что то, что происходит сплошной дурдом.       — Мы можем поговорить?       — Ладно, — говорит она.       Мы садимся в гостиной, и я скрещивая свои пальцы с её, начинаю самый тяжёлый в моей жизни разговор.       — Наверное, нам нужно держаться подальше друг от друга. Потому что очевидно, что цель хайда — ты, неизвестно, откуда Мари знала о нашей с тобой связи, но я уже ничему не удивляюсь. Я боюсь потерять тебя поэтому будет лучше, если ты временно уедешь подальше, может даже под крыло к родителям или в Невермор, там хоть есть другие изгои, которые могут помочь. Рядом со мной ты не в безопасности, — говорю я и чувствую, как она залезает на мои колени. Блин, Уэнсдэй.       — Ты так хочешь избавиться от меня? — спрашивает она и дышит в мою шею.       — Я так хочу сохранить твою жизнь, — отвечаю я шепотом.       Но она снова целует меня, от чего в моих ушах звенит. В этот самый момент я вспоминаю наш первый настоящий поцелуй, в кафе, когда я смотрел на неё в ожидании её решения, как я ждал этого словно ребёнок рождественского чуда.       Пока мы целуемся и обнимаем друг друга, захлестнутые волной нежности заходит отец и громко кашляет, потому что мы не сразу реагируем на него.       Мы рассказываем ему все, что узнали от Софи.       И он меняется в лице…       — Я все время настаивал на её лечении, а выходит я её угробил тем, что она так много времени проводила с этой Марией, как и угробил тебя.       — Я ещё жив, папа, — говорю я словно утешая его, но знаю, что ничего из этого не поможет нам. Мы с ним как два узника, приговоренные вместе на пожизненное заключение и вынужденные страдать, напоминая друг другу о своей никчемности.