Часть 1

      Серые пустые стены, где, казалось, остановилась жизнь. Всё по накатанной, изо дня в день одно и тоже. Его график жизни не меняется уже целый год, начинающийся с утреннего подъема на работу и заканчивающийся его вечерними посиделками на уютном диване за просмотром очередного фильма в компании согревающего напитка. Он полюбил алкоголь, который раньше не имел над ним такого влияния, но именно он помогал унять тревожные мысли, успокоить душу и в очередной раз прокручивая телефон в руке, сдерживал, чтобы не набрать уже наизусть знакомые цифры, опасаясь, дабы женщина не услышала его пьяный голос, вдобавок с заплетающимся языком.       Как по сценарию всех предыдущих вечеров, и этот вечер ничем не отличается. Вдали работает телевизор, на экране которого показывается очередная муть, в смысл которой мужчина и не пытался вникнуть, но звук ему позволял чувствовать, что все-таки жизнь в его одиноко скучающей берлоге идёт. На журнальном столике стоит наполовину опустошенная бутылка виски, а он, поднося новую порцию спиртного ко рту, запрокидывает голову назад, выливая в себя содержимое рюмки. Морщится, а затем закусывает ее лимоном.       Усталый, измученный, лишенный жизни взгляд проходится вокруг, подмечая, что находится рядом. А рядом ничего нет, кроме всей этой темноты, серых стен и его удручающих мыслей о том, как он докатился до такой жизни. Как он мог позволить, что, принимая пациентов в платной клинике, в которой он работает вот уже почти год, он еще в обед задумывается, чтобы ему сегодня купить на вечер. Коньяк или виски? А может разнообразить жизнь и купить бутылку вина? Его путь в продуктовый магазин короткий, ознаменованный практически одинаковым набором. А из еды практически в этом списке ничего и нет. Так… по мелочи: хлеб, яйца, сыр. Он практически не готовит и, кажется, за все это время истратил свои кулинарные способности, но и вспоминать не хочется. Не для кого…       Как итог всему, от двадцати килограмм в его теле не осталось и следа.       Жена, с которой он прожил больше двадцати лет, с которой воспитал двоих детей, тоже не хочет его слышать. А ведь он ей позвонил совсем недавно просто так. Хотел услышать когда-то такой родной голос, поговорить о пустяках, о новшествах жизни, узнать о детях, которым почему-то вовсе не до отца. Но услышал лишь:       – Кривицкий, говори по делу. Если что-то важное – говори, если нет, то давай потом как-нибудь созвониться. Мне некогда, я занята.       А у него и нет больше никакого желания говорить. Больше не сказав ни слова, единственным выходом было закончить звонок и с чувством глубокой досады и внутреннего опустошения откинуть телефон в сторону.       Ни жене, которая когда-то была от него без ума, ни детям, которые все никак не могут спуститься до величества, наконец, поговорить с отцом и хотя бы немного узнать о его пустующей сейчас жизни, ни ей, той самой, которая до сих пор крепко сидит в сердце, он не нужен. Даже кот, которого он однажды подобрал по дороге домой, сбежал от него на третий день. Он никому не нужен. Никому…       Он так бесстыдно сдался, позволил отпустить ситуацию, сделать себя несчастным, отпустить ее… Сейчас кроме сожаления ничего не осталось, но сделать уже ничего нельзя. Уехал в Израиль, а она и не остановила. Хотя, если честно признаться, то тогда именно эта надежда томилась глубоко в душе, что, провожая, женщина скажет что-нибудь такое, признается в том, что позволит ему остаться, но этого не произошло. Она отпустила так просто, а он и не проявил твердости.       Уехал в забытье, где, казалось, сможет все забыть. Но как глубоко он ошибался. Ничего не забывается. Целый год, проведенный в далеких километрах от родины, магнитом тянуло назад. Не выдержал, вернулся.       И встретился с ней…       – Ира! – тишину спокойной вечерней атмосферы во дворе Склифа, который помнит немало их счастливых минут, нарушает его крик.       Почти две недели приходил на это место, но не имел смелости подойти и заговорить. Молча следил. Видел, как она уходит с работы, как за ней приезжает Анатолий и она, присаживаясь к нему в машину, уезжает вместе с ним. Всё видел. А однажды даже проследил за ними. Они ездили в ресторан за столиком в котором мило общались. Пили вино, смеялись, однозначно обсуждая что-то приятное для них двоих. Она неловко отворачивалась, когда мужчина пытался ее поцеловать. Возможно, предчувствовала, что именно в этот момент находится в объективе чьих-то глаз, а возможно, это всего лишь ее маска.       Но грусть в глазах все-таки была. Грусть, перемешанная с улыбкой. Смех сквозь слезы. Он видит. Он знает ее как никто.       Сегодня же не выдержал, когда в очередной вечер после работы ноги самопроизвольно привели к тому месту, которое соединяло их множеством воспоминаний. К тому двору, откуда они часто уставшие, но счастливые уходили с работы домой, к той скамейке, где впервые поцеловались спустя столько лет.       – Ты? – совершенно не ожидая появления мужчины, удивленные глаза женщины выражают бурю непонимания. Спокойное, умиротворенное дыхание вмиг сменилось колотящимся сердцем, учащенным дыханием. Не знала, что он вернулся. Их связь прервалась чуть меньше года назад, когда он всего лишь однажды позвонил ей из Израиля. А она никогда не звонила. Хотела, но побороть в себе гремучую смесь гордости не могла.       – Недавно приехал, – он улыбнулся, смотря не женщину. Неважно, что она держится, пытаясь показать свое равнодушие. Даже этому он рад.       – Зачем? – опасаясь смотреть на мужчину, ее внимание переключилось на ремешок сумки, с которым, очевидно, все было в порядке, но она постоянно его теребила в руках, делая вид, что поправляет.       Он это заметил и улыбнулся. Заметил ее волнение. Это придает уверенности, заставляет идти дальше.       – К тебе приехал, – шаг вперед, и какие-то неизмеримые сантиметры их разделяют, дабы не зажать ее в объятиях. Но пока не смеет этого делать.       – Гена, не надо, – шаг назад позволяет создать дистанцию. Ни в коем случае нельзя допускать близкого расстояния. Знает, что может не выдержать и с удовольствием упокоиться на его плече, а этого допустить никак нельзя. Это опасно в первую очередь для нее. Для ее жизни, карьеры.       Молчание. Неловкое, тянущее. Она прячет взгляд, уже не знает, куда смотреть. Хочет убежать, но ноги почему-то сковывают цепями, заставляя стоять на месте. А он не может насмотреться, налюбоваться, пытается запомнить ее всю.       Следующий раз они увидятся только через год. Но пока никто из них не знает, к чему приведет та фатальная встреча, какие последствия она будет иметь, о чем всю жизнь женщина будет жалеть. Сейчас, утопая в ощущаемом тепле, он все же решается предпринять попытку хоть немного сблизиться с ней.       – Ир, я соскучился, – нарушая минутное молчание, он заговорил. – Я не могу без тебя, я всё время думаю о тебе. Это неправильно. Так не может больше продолжаться. Я не выдерживаю этой пытки. Я схожу с ума, – его голос ломается. Ему тяжело, больно, невыносимо. Вся боль читается на лице. Он рьяно сожалеет о том, что было в прошлом, и так хочет всё исправить. Вернуть всё на круги своя. Именно для этой цели он здесь. Пересилил себя, страх, показался ей на глаза, в глубине души надеясь, что льдинка в сердце расколется.       Но как же он ошибался.       – Гена, возвращайся обратно в Израиль. Пожалуйста, я тебя очень прошу, возвращайся, – голос как лёд. Лицо, лишенное каких-либо эмоций.       Неужели ей правда всё равно? Неужели она забыла об их прошлом? Неужели ей правда так хорошо с Алениковым, что смогла убить в себе все те чувства, которые она испытывала к нему? Никогда о них не говорила, но он всегда знал, что она любит его. Об этом говорил ее теплый взгляд, забота, поцелуи и, конечно же, их волшебные ночи…       – Ир, я не верю, что ты с ним счастлива. Всё что угодно, но только не это. Я никогда в это не поверю, чтобы ты мне ни говорила. Я знаю, я чувствую, что ты до сих пор любишь меня, – снова шаг вперед. Быстро, не давая женщине времени опомниться.       Она и сама не заметила, как мужские руки оказались у нее на плечах, от прикосновения которых однозначно стало очень тепло, но… она давно все решила. Оглядываться назад непозволительно. Он – прошлое. Она ясно это осознавала. Или, возможно, пыталась себя в этом убедить…       – Я счастлива. Ты даже представить себе не можешь, как я счастлива. Впервые за много лет я действительно счастлива. Прими и это и смирись. А в следующем месяце мы с Толей едем отдыхать, и ты не представляешь, как я жду нашего с ним совместного отдыха. Я дни считаю до того момента, когда смогу избавиться от вас всех, и от тебя, в том числе, и оказаться наедине с ним, – говорила строго, не позволяя ни единому мускулу дрогнуть на своем лице.       Что уж говорить, своими эмоциями она явно управлять умеет, а скрывать чувства и подавно. Знает, что ее последняя фраза отобьет у него желания, что-либо предпринимать, и видит, как еще недавняя улыбка спала с его лица, позволяя вернуться грусти и унынию.       Геннадий сам убирает руки с ее плеч. Нет смысла больше говорить. Не слышит его. Не хочет. А может и действительно она права. Только сейчас, смотря в ее холодный взгляд, в его сознании закрадывается мысль: а может она действительно говорит правду. От бессилия поджатые губы, вздернутые плечи и больше ни слова из его уст. Молча уйти шаг за шагом, что он и делает.       Оборачивается, пройдя десяток метров. Смотрит несколько секунд. Она всё с тем же холодным взглядом провожает его, но только он не видит, что несколько предательских слезинок наполняют ее лицо.       Ей обещали должность. Совсем скоро она возвысится по карьерной лестнице, окажется еще выше, чего очень желает, ради чего и закрывает замок своего сердца. Она не знает, что совсем скоро, по истечению какого-то несчастного года, сама будет проклинать эту должность, что сама же откажется от нее и исчезнет в неизвестном для всех направлении, пытаясь унять свою боль. Но она не пройдет до последнего ее вздоха. Она всегда будет напоминать о себе.       Но это будет потом… А сейчас ее мысли нацелены только вперед. Идти до конца, не оглядываясь на свои чувства.       «Уедет ли он? Не появиться ли больше?» – этот вопрос целый вечер не давал ей покоя, возвращая женщину в события несколько часовой давности. Уже дома Анатолий, суетившийся вокруг, заметил, что с его благоверной явно что-то не так, но ясно получивший ответ, что небольшие проблемы на работе, успокоился. А его обещания, что он в скором времени будет встречаться с нужными людьми, которые как раз и могут поспособствовать продвижению ее карьеры, позволили отпустить ситуацию и забыть о сегодняшнем инциденте.       Но всё не так просто и как бы женщина не говорила со своим внутренним голосом, не твердила, что ей глубоко плевать на то, уехал ли Геннадий или нет, голос предательски подставил ее, когда, сев такси, она почему-то назвала не свой адрес, а его. И только приехав на место, спохватилась. Но глупо было уже уезжать, если она здесь. Одна встреча ничего не изменит. В случае чего, она снова позволит вырваться своему льду наружу. Всё убьет на корню.       Подъезд, который хранил фрагменты счастливых мгновений еще с ее молодости, приближает ее к заветной двери, где жил отец Геннадия и, соответственно, если он не уехал, то и он сам. Несколько минут ожиданий под дверью ни к чему не привели. А вышедшая соседка из соседней двери сообщает, что сын хозяина был месяц назад и больше его никто не видел.       «Значит уехал» – данная информация успокаивает. Хорошо, что уехал. Правильно. Нечего теребить ее сердце своим присутствием. Для них так будет легче.       Но Ирина не знает, что он не уехал. Не знает, что он всего лишь продал квартиру, которая была связана множеством не самых приятных воспоминаний.       Узнает позже. Через год…       Внутри что-то щёлкнуло, заставив мужчину резко подорваться с дивана и так не выключив телевизор, с оставленной на столе бутылкой виски, покинуть квартиру. Куда спохватился, зачем – не знал, но остро ощущал желание пройтись. Даже начавшийся на улице дождь не смог убить порывы внезапно образовавшейся его вечерней прогулки, которую он не позволял себе слишком уж давно.       Сам не заметил, как оказался в довольно знакомом месте. Набережная… Его центр воспоминаний. Сколько всего помнит это место…       Он еще не знает, что сегодняшний приход на место воспоминаний – последний в его жизни, как и не знает женщина, которая, пытаясь спрятаться от ливня, греется чашкой горячего чая в ближайшем кафе.       Дождь давно сменился ливнем. Громкий звук бьющейся воды по асфальту. Мужчина, весь промокший до нитки, стоит на том же месте, не воображая ни на секунду, что было бы неплохо найти укрытие и переждать гремучую смесь воды. Волосы давно сложились, одежда напрочь прилипла к телу. Геннадий никуда не собирается уходить и, довольствуясь местом, своими пережитыми здесь воспоминаниями, только протирает глаза, которые застилают водой.       Погода понемногу утихает, оставляя после себя свой восхитительный запах, который бывает именно после таких погодных условий. Он приятен. Геннадий вдыхает его, довольствуется приятными моментами, от которых почему-то значительно стало легко. Почувствовалась некая легкость. Ему хорошо…       – Как погода быстро меняется, – за спиной послышался женский голос. Такой знакомый голос и до боли родной. Сколько бы он не слышал хозяина этого голоса, он узнает его из тысячи.       Женщина, которая еще недавно сидела в кафе в компании чашки чая, после улучшения погодных условий решила пройтись и сама не заметила, как оказалась на востоке молодых воспоминаний. А заметив вдали мужскую фигуру, решила, почему бы не поговорить о такой меняющейся в последние дни погоде. Ничем не примечательный диалог, который закончится через минуту, совершенно не оставив следа в памяти. Но хотелось поговорить с кем-то. Именно на этом месте. Возможно, представляя на месте незнакомца, что будет говорить с ним, с кем когда-то проводила много времени на этом волшебном витке воспоминаний.       Но пока еще не заметила, что незнакомец через какие-то несколько секунд окажется ей очень знакомым.       Он обернулся…       – Погода и правда переменчива, как и ты, Егорова, – его губы тронула легкая ухмылка.       – Ты? – голос эхом заставил вернуться к воспоминаниям годичной давности, когда она также удивилась его появлению, когда также от одного только его взгляда сердце неприятно защемило, дыхание стремительно участилось.       Он изменился за этот год. Сильно похудел. Выглядит слишком уставшим.       – Ты зачем снова вернулся? – лёд в голосе, как по мановению заставил вернуться в реальность. С ним должна быть строгой, не показывать слабости.       – А я что, уезжал куда-нибудь? – вполне очевидный вопрос полетел на женщину вместе с его изогнутыми бровями. То, что он затаился и не показывался ей на вид целый год, совсем не означает, что он вернулся в Израиль.       – Я была у тебя. Сказали, что ты там давно не появлялся, – раскрыла себя, поведала, что все-таки хотя бы мало-мальски интересовалась им. Плевать. Интерес берет верх.       – Приятно, что ты взошла до снисходительности явиться ко мне в гости, но могла бы Ира и позвонить. Тогда, может быть, ты бы и узнала, что я продал квартиру отца и купил другую, – не смотрит на нее. Вид недалекого здания однозначно больше его интересует.       – И не появлялся, не звонил. Пропал со всех радаров, – задело равнодушие. Привыкла видеть, как он смотрит на нее влюбленным щенячьим взглядом. Этого нет. Разлюбил?       – А зачем, Ир?! Дабы снова увидеть твою улыбку и осознать, что ты счастлива с кем-то, а не со мной? Нет уж, уволь меня от этого. Я живу своей жизнью, а ты своей, – выдал себя. Сквозь построенную им оборону ясно дал понять, что ничего не прошло.       Она улыбнулась. Сквозь тень боли. Сквозь ранее поставленные ею принципы. Видно, оттаивает. Понемногу. Не может злиться. Не хочет казаться холодной. Голос, который она столько раз производила в своей памяти, режет слух. Он сам, который столько раз приходил ей во снах. Казалось, натренированная за все время неприступность в момент лишается хозяина.       – Ты совсем промок, продрог весь, – рука самопроизвольно потянулась к его плечу, накрывая мокрую от дождя ткань. Боролась, как могла, со своим желанием, но выйти победителем явно не смогла.       Геннадий лишь на несколько секунд соизволил наградить женщину взглядом и снова устремился в вид непонятно заинтересовавшего его впереди объекта. Смотреть нужно куда угодно, но только не на нее. Нужно держать оборону, что он и делает, напрочь отказываясь тонуть в омуте зеленых глаз.       Посмотри бы он на ее губы, совладать с желанием оставить на них свой след будет крайне тяжелой задачей. Почувствуй вблизи тепло женского тела, заключить в объятиях окажется непозволительно тяжелым желанием, с которым он не справится, и после чего может последовать ее вновь проснувшиеся упреки. Ее вновь образовавшаяся словесная тирада, которая колоколом будет бить по избитому сердцу. Этого нельзя допустить.       Она уйдет. Сейчас. Постоит немного и уйдет. Заметит его нежелание общаться и уйдет. Почувствует его равнодушие и уйдет.       Но она не уходит…       Ее рука только с плеча начинает свое путешествие и заключается в мокрых волосах, пальцы обхватывают шею и поворачивают к себе, заставляя в противовес мужским желаниям смотреть на себя.       – Возьму на себя смелость и проведу тебя домой. Нехорошо будет, если ты заболеешь, а я врач, допустить этого никак не могу, – отличная попытка узнать адрес его нового местожительства. А он и не спорит. Улыбается, кивает.       На горизонте мелькает что-то новое? Сегодня в его квартиру впервые ступит еще чья-нибудь нога? Стены квартиры, которые привыкли слышать только звучания телевизора и будильника, впервые услышать разговор двух живых людей или сердец, и на время позволят себе забыть обо всем? Это однозначно что-то новое, но не менее привлекательное, завораживающее, трепетное ощущение, позволяющее забыть обо всем. ***       – В душ! – привычный командный голос прозвучал, как только они переступили порог новых владений мужчины.       Немного застопорившись, Геннадий заулыбался. Совсем отвык он слышать из ее уст, да и вообще из чьих бы то ни было уст, нечто похожее. Жизнь в одиночестве накладывает свой отпечаток. Но как приятно, черт возьми, снова почувствовать осколки старых пережитых моментов их жизни.       Явно воодушевился, на лице заиграла не унимающаяся улыбка, осветляющаяся давно забытые искорки. Как будто вздохнул по-новому.       – Я сказала, в душ, – Ирина взглянула на мужчину, который стоял у двери в ванную с перекинутым через плечо полотенцем и с улыбкой все никак не мог на нее насмотреться.       Взгляд вернулся. Снова этот взгляд влюбленного мальчишки. Взгляд щенячий, теплый, греющий душу, от которого и у женщины внутри, несмотря на все строгие начальственные нотки с ее стороны начало разливаться тепло.       Спровадив мужчину в душ, Ирина имела цель повнимательнее рассмотреть владения и желательно не под пристальным взглядом хозяина. И только когда дверь в ванную комнату прикрылась, а за ней послышался звук льющейся воды, она с удовольствием принялась изучать новые квадратные метры.       Да, то, что он один – это однозначно. Отсутствие женской руки чувствуется нутром, да и видно, кажется, тоже невооруженным взглядом. Ухмылка не заставила себя долго ждать, когда ее взгляду подверглась наполовину опустошенная бутылка виски на журнальном столике, содержимое которой сразу же отправилось в раковину, а пустая бутылка выкинута в мусорное ведро. Телевизор, включенный мужчиной еще несколько часов назад, так и остался таковым. Пусть хоть что-нибудь бубнит под ухом, пока она сообразит что-нибудь на стол. Ведь, зная мужчину, в холодильнике точно есть целый набор продуктов, из чего можно будет приготовить на скорую руку ужин.       Оказавшись на кухне, первым делом в ход пошел чайник. После того как он промок до нитки, горячий чай будет для него как нельзя кстати. Под звуки, издаваемые чайником, Ирина приоткрыла дверцу холодильника и… удивилась. Совсем не похоже на Гену, который, как ей подкидывает память, ранее очень любил возиться на кухне и в свое время часто удивлял ее своими кулинарными талантами. Сейчас же содержимое холодильника встречает ее пустотой. Кроме нескольких яиц, небольшого кусочка сыра с колбасой и хлеба в нем нет ничего. С чаем тоже не заладилось. Его просто нет. Открывая навесные шкафчики, она не лишает себя попыток найти хоть что-нибудь, но вместо этого находит лишь небольшую банку с растворимым кофе. И как, спрашивается, он здесь живет? Чем питается? Теперь понятно, почему так похудел.       – А я смотрю, ты здесь уже освоилась, – полностью взбодрившийся после горячего душа, на кухне появился довольный мужчина. Он не удержался и украл кусочек только что нарезанного женщиной сыра.       – Кривицкий, я вообще не понимаю, чем ты питаешься?! У тебя ведь здесь совсем ничего нет. Ни нормальных продуктов, ни чая, в конце концов. Сыр вон только с колбасой и хлебом, но, если честно, я сомневаюсь в их пригодности, поэтому, если завтра будешь сидеть на толчке, меня не вини, – юмор со стороны женщины явно разбавлял и добавлял больше теплоты в душевную вечернюю атмосферу.       Она такая домашняя. Прям как когда-то. Захотелось обнять, поцеловать, почувствовать в своих объятиях.       Но стоит ли? Стоит ли рушить что-то еле заметное и только что образовавшееся. Может, они начнут нормально общаться? Просто общаться как друзья? Он согласен и на это, лишь бы видеть ее улыбку, заботу и плевать, что как к другу.       – Ай! – резкий женский вопль выдернул мужчину из потока его собственных мыслей.       Нарезая сыр, она загляделась на мужчину, который, пребывая в своем потоке мыслей, улыбался, и сама не заметила, как кончиком ножа чиркнула по пальцу. Внезапно образовавшаяся тупая боль вызвала ее вскрик, а на белой скатерти показались несколько капель крови.       – Ира! Ёлки ты палки. Сиди здесь, – у мужчины только пятки и засверкали, метнувшись в комнату за необходимым медицинским арсеналом.       По истечению нескольких минут, когда были произведены нужные медицинские манипуляции, а на пальце женщины красовался лейкопластырь, они так и сидели рядом за столом. Геннадий смотрел на женщину и улыбался. Она другая, совсем не такая, как в последнюю их встречу. За весь сегодняшний вечер он еще ни разу не услышал ни одной колкости, ни одного замечания с ее стороны, даже когда он вроде как случайно постарался приобнять женщину. Это однозначно радует.       Тишина, в которой слышится только звук от движения стрелок настенных часов, закрадываются неохотным воспоминанием, что дома вроде ее как ждут. Еще сидя в кафе, по тому же внутреннему голосу, она, очередной раз придумав с три короба, наврала будущему мужу о внезапно требующих ее внимания отчетах и ее надобности задержаться на работе. Соответственно, он думает, что она придет поздно, а возможно, и вовсе не придет. Это хорошо. Значит, можно не спешить, позволительно задержаться. Ведь хочет задержаться, желает еще сберечь в себе ту теплоту, которая ясно в ней чувствуется сейчас.       – Почему ты не ешь бутерброды? Я что, зря своим здоровьем рисковала? – отшутилась, стараясь подавить молчаливую нотку душащей ее атмосферы.       – Бутерброд не хочу, – еле слышно прошептал мужчина. Он придвинулся ближе и, совершенно не чувствуя никакого сопротивления, позволил зарыться носом в белокурых волосах, полной грудью вдыхая их аромат. Как он скучал по этому запаху. Как он скучал по ней.       Она позволила… Не оттолкнула. Позволила опалять свою шею его теплым дыханием, вцепиться цепкими пальцами в женскую талию и притянуть ближе к себе.       Возможно, это шанс двигаться дальше? Может, не все потеряно в их отношениях и целый год он заблуждался в своих нелепых рассуждениях? А если она любит его до сих? Очевидно, что даже если не любовь, то точно что-то теплое. Иначе почему не отталкивает и позволяет ему так близко прижиматься? Будет настойчивее. Теперь он точно будет настойчивее…       – Что ты делаешь? – когда губы мужчины повели дорожку влажных поцелуев и прильнули к шее, замок разума как будто очнулся.       Это неправильно. Так не должно быть. Дома ее ждет будущий муж, которому она совсем недавно дала согласие на брак, а она сейчас находится в теплых желанных объятиях, из которых однозначно выбираться не хочется. Разум твердит остановиться, а сердце подталкивает только сильнее откинуть голову назад и еще на одно мгновение задержаться в долгожданном и трепетном тепле, излучаемым только этим мужчиной.       – Пожалуйста, остановись, – просьба вперемешку с собственным стоном сорвалась с ее губ.       А сможет ли она сама остановиться? Сможет ли отпустить кудрявую голову и лишиться приятной мягкой шевелюры, скользящей по ее пальцам. Сможет ли лишить себя приятных касаний его рук, которые уже бесстыдно справились с последней пуговицей на ее блузке и ладонью путешествовали по животу, возвышаясь к груди? Сможет ли она отпрянуть от его губ, которые бесцеремонно врывались языком на ее территорию? Нет. Не сможет.       Она позволит себе отпустить ситуацию всего на час и забыть на время обо всем…       Руки сами потянулись к поясу махрового халата и, дернув за него, освободили мужчину от ненужной детали, оставляя его в одних только боксерах. Это толчок, послуживший для него согласием, заставил действовать решительно. Он поднялся, поднимая за собой и женщину, усаживая ее на стол, и даже звук только что упавшей тарелки не смог позволить оторваться от уже полностью впивающихся его губ в ее. ***       Перебравшись в гостиную на диван, он не упускает женщину из своих объятий. Наслаждается запахом ее тела, бархатностью ее кожи. Не упускает возможности запомнить всю ее.       – Тебе хорошо? – довольный трется носом, зарываясь в женской шее. Думает, надеется, что однозначно только что произошедшее – это начало чего-то нового для них.       – Хорошо, – прикрывает глаза. Обдумывает. Жалеет. Не знает, что делать дальше, как выходить из ситуации. Позволила себе прислушаться к сердцу, но сейчас здравый смысл побеждает над чувствами.       Аромат ее тела… он манит. Хочется вдыхать его постоянно, чувствовать касания бархатной кожи, снова целовать и видеть, как в его объятиях она подтаивает. Мужские губы коснулись шеи и повели медленную дорожку поцелуев вниз.       – Гена, не надо, – под напором поцелуев вздохнула. Приятные поцелуи, но неправильные, которых нужно лишиться и покинуть приятную для нее негу.       – Почему не надо? – удивление не заставляет себя долго ждать, выражающее в ярко раскрытых глазах и вскинутых бровях.       – Потому что не надо, я не хочу, – отстранилась подальше, не давая больше ни малейшего шанса прикоснуться.       – Ты, наверное, устала. Тебе нужно отдохнуть. Пойдем спать, – единственное оправдание такому отстраненному поведению женщины находится именно в ее усталости. Конечно, устала. По-другому и быть и не может.       Только руки мужчины потянулись к ее телу, желая сомкнуться вокруг и самому отнести драгоценную ношу в спальню, как резкий всплеск ее ладоней по его остановил. А еще недавний трепетный, нежный взгляд сменился бурей льда, из-за которого волна непонимания прошлась по всему телу. От незнания, что вообще, черт возьми, происходит, пришлось нервно сглотнуть. Куда подевалась та нежная женщина, которая еще недавно трепетала в его объятиях?       – Ир, ты чего? – тяжелые вздохи то и дело слышаться от мужчины. Он ничего не понимает.       – Это была ошибка! Старые воспоминания, попытка вспомнить, как нам хорошо было в постели и ничего больше. Никаких чувств, желания и тому подобного во мне не осталось, – голос, как лед, заставляет вернуть себя прежнюю.       – Скажи, что ты пошутила. Ты ведь пошутила, Ира? – сердце неприятно ёкает, возвращая всю ту боль, которая еще недавно так ощущалась, но, казалось, за последний час отступила насовсем. Нет, не отступила и напомнила себе с новой силой. Он морщится, явно чувствуя себя неважно.       – Я сказала, что давно не люблю тебя, Кривицкий, а всё, что сейчас было – это попытка вспомнить, какой ты искусный любовник. Да, Гена, ты всегда умел меня ублажить в постели, как никто другой, но это ничего не значит. Было и прошло и больше не будет, – совсем не обратила внимание, как мужчина замер в одном положении. Встала и, не стесняясь своего наготы, избавила от своего присутствия.       Несколько минут прошло, прежде чем она вернулась в гостиную уже полностью одетой. Еще понадобилось несколько минут, чтобы уложить свои взъерошенные волосы. Смотрит на мужчину, который стеклянным взглядом не унимает от нее своих гляделок. Знает, что сделала ему больно, но побороть в себе желание снова почувствовать тепло его тела не смогла.       – Я через месяц замуж выхожу. Знай это и помни! И не люби меня, Кривицкий. Не нужно. Забудь всё и живи счастливо, – что желала, то и сделала. Добила его.       Послышался звук закрывающейся входной двери. Она ушла. Больно. Боль чувствуется в сто крат сильнее, чем ощущалась до этого. Желание только одно. То же, что было раньше, когда он заглушал всю боль алкоголем. Снова хочется выпить и хоть немного ослабить нарастающее в груди чувство.       Накинув на плечи халат, он завязал его пояс и направился на кухню. В углу шкафчика, кажется, были остатки болеутоляющего средства. Так оно и было. Бутылка коньяка встретила его с распростёртыми объятиями, и он, вооружившись стопкой, вернулся на диван.       Телевизор всё также включен. Мелодрама какая-то идет. Вид влюбленных заостряет его минутное внимание. Он улыбается, представляя на их месте, видимо, себя… и еще кого-то, кто имел честь убить у него желание всего.       Тяжело, больно, невыносимо. Алкоголь не помогает. Совсем не притупляет чувство боли. А раньше ведь помогал. Возможно, мало? Запрокинутая голова назад вливает в себя содержимое бутылки и только чувствуется некое успокоение.       Да, стало легко. Очень легко. Умиротворенно, спокойно. Чувство новое, еще не ощущаемое им. Впервые стало так легко, что хочется жить.       «Мне так легко. Мне свободно. Я счастлив, что чувствую эту легкость. Я счастлив, что теперь свободен. Я свободен от нее».       Прикрыл глаза. Заснул… ***       Вчера, так и не решившись вернуться домой, путь женщины был определен и вёл на глубоко обожаемую ее работу. Она истинная карьеристка, в жизни которой работа стояла всегда на первом месте. Тернистый путь от рядового врача до главного был долгим, но она ни о чем не жалеет. Это именно то, о чем она так долго мечтала и что у нее получилось и размениваться на чувства нет никакого желания.       Но мысли всё равно не давали покоя, возвращая у себя в памяти последний взгляд мужчины, который она запомнила. Этот стеклянный взгляд саднил сердце, вызывал сомнения, заставлял прислушиваться к сердцу, которое так отчаянно болело.       Болело весь год. И год до этого тоже, пока он был в Израиле. Ей требовалось его увидеть и немного почувствовать его тепло. Это придает сил. Возможно, еще увидятся. Нельзя отрицать того факта, что в скором времени ей снова потребуется такая подпитка. И плевать, что он будет чувствовать…       Заснув только под утро, ей не сразу удалось унять тревожные мысли. Сердце почему-то гудело, выпрыгивало, как будто что-то предчувствуя. Нет, это все ее мнительность, некое чувство вины, что думает только о себе. Это ерунда, о которой думать не стоит.       Именно с этими мыслями глаза ее прикрылись, проваливаясь в сон на маленьком диванчике в своем кабинете.       Сейчас же, с наступлением утра, потягиваясь на крохотном диване в своем новом кабинете, в котором она уже царствует почти год, слышится звук будильника. Он отключается, но телефон с рук не убирается. Проверяет, не было ли звонка. Никакого звонка не было. И хорошо, что не было. Так лучше. Но руки все равно не упускают телефон, а пальцы так желают набрать заветный номер. Нет, звонить не будет. Никогда. Если им суждено встретиться, они встретятся. Как вчера, например… Случайно...       Кофе. Несколько попыток собрать себя терпят фиаско. Тяжело не только из-за практически бессонной ночи, но из-за сковывающего дыхания. Что-то не так. Чувствует. Непонятная тревога не дает покоя. Предчувствие чего-то нехорошего давит.       Стук в дверь позволяет откинуть глубоко тревожные мысли подальше и окунуться в работу. Она нужна здесь. Она нужна своему делу.       На пороге кабинета появился ее однокурсник, чем заслужил довольно противоречивого выражения лица женщины. Кажется, с ним они пересекались лет десять назад на какой-то конференции и больше их пути не пересекались. А тут внезапно объявился. Интересно…       – Константин Леонидович, какими судьбами? Не уж-то соскучились? – приветливая улыбка встречает неожиданного посетителя. Улыбается, пытаясь спрятать внутренний страх, и почему-то внезапно образовавшуюся дрожь в ногах.       – Здравствуй, Ир, – мужчина, в отличие от нее, хмур. Молча присаживается на стул напротив женщины. Молчит. Смотрит на нее и молчит.       – Ты по делу или как? – дыхание зашкаливает. Предчувствие только усиливается. Почему мужчина, ее общий с Геной однокурсник, внезапно появился, с которым она не имела честь поддерживать общение? С какого это перепугу он внезапно вспомнил о ней?       – Смотри, – телефон мужчины ложится на рабочий стол вместе с открытым сообщением.       «Мне так легко. Мне свободно. Я счастлив, что чувствую эту легкость. Я счастлив, что теперь свободен. Я свободен от нее».       – Что это? – сглотнув подступающий ком, тревожные мысли только усиливаются. Особенно когда видит, что сообщение получено со знакомого номера.       – Гена прислал ночью. Очевидно, тебя имел в виду. Не знаю, что там у него случилось, но после этого сообщения я испугался. Поехал к нему. У него сердечный приступ случился, – тяжелая весть только заставляет вздыхать и сожалеть, что, возможно, не сделал то, что мог.       Они общались. Редко. Геннадий никогда не посвящал друга в глубины своих душащих ран, но товарищ всё знал, догадывался.       – В какой он больнице? – хватается за соломинку, откидывает тревожные мысли.       Мужчина машет головой. Ни в какой…       – Умер… Он был мертв, когда я приехал.       В один момент мир погас. Женский взгляд смотрит куда-то вдаль, всматриваясь в одну точку. Не может ничего сказать. Слова напрочь застряли, не давая вырваться ни малейшему звуку. Слезы, совершенно не стесняясь присутствия мужчины одиноко скатывались по щекам.       Она столько не сделала. Столько не сказала ему. Не позволила сказать, как любит его. Любит. Всегда любила. Всегда будет любить.       «Он был одинок.       Он требовал поддержки, но всегда отказывался от нее.       Он так любил тебя, Ира!»       Эти слова сидят в сознании и эхом повторяются даже когда дверь за мужчиной закрылась. Даже когда прошло несколько часов. Даже когда пройдет несколько дней. Месяцев. Даже когда пройдет год, она будет их вспоминать. Она будет вспоминать последнюю встречу, их ночь и сожалеть о том, что не позволила сделать то, чего на самом деле хотела.       Сама организовала похороны. А больше некому. У него никого нет. И только на могиле, всматриваясь в его фотографию, она позволила признаться. Признаться себе, а главное ему, что любит.       – Я люблю тебя, Гена, – это и было опоздавшее признание.       Он ее услышал. Точно услышал, потому что именно после ее признания довольно светлая солнечная погода резко изменилась. Пошел дождь, зашумела листва на деревьях.       Недавнее подаренное кольцо Алениковым в момент соскользнет с ее пальца. Никакой свадьбы не будет. Заявление об уходе по собственному желанию завтра же окажется на столе у вышестоящего руководства. Никакая должность не сможет убить ту боль, которая чувствуется и не дает дышать.       Пройдёт несколько месяцев, прежде чем она примет решение и, ничего никому не сказав, покинет страну. Будет пытаться справиться с болью вдали от родины…       Которая, конечно же, не пройдёт. Которая будет с ней до последних дней, до последнего вздоха…