Часть 1

Дождь все лил и лил. Будто все эти два столетия копил воду, чтобы пролиться на землю именно в этот день. За две минуты худощавая фигура сына промокла. Дорогой костюм повис острых плечах мятой тряпкой. Да, впрочем, цена уже не имела значение.        Себастиан уходил. Уходил с прямой спиной и гордо поднятой головой. Его уверенность чувствовалась издалека. И это жутко раздражало. Густав кажется продолжал что-то кричать неблагодарному выродку вслед, но, кто бы мог подумать, впервые эти крики не возымели былого эффекта. Отпрыск игнорировал его. Его! Густава Швагенвагенса! Кровь закипала в жилах, заставляя мозг генерировать все новые и новые оскорбления, бросаемые в пустоту. Манипуляция не удалась. Себастиан скрылся за поворотом, так и не дрогнув перед ним. Выбрал хлам. Жалкий мусор оказался важнее семьи! Один бог ведал насколько Густав был зол. Ярость заполняла его вены и не было ей освобождения. Ушёл. Он просто ушёл. Бросил их. Без сожаления. Почти без раздумий! Ноги патриарха подкосились и он, не в силах удержать равновесие, сполз по стене вниз. Хлам. Он выбрал хлам! Жалкое ничтожество… На порог выскочила Мэри. Женщина испуганно бросала взгляд то на безумно бормочущего мужа, то на отрешенную Лидию. Жалкое зрелище. — Он вернется… Эта тварь еще вернется… Да он на коленях меня молить будет о прощении!!! Дыхание сбилось, в глазах предательски защипало. Мужчина с силой сжал кулаки в попытке вернуть себе контроль, но слезы все равно заструились по впалым щекам. Где-то он уже видел такую сцену. Даже являлся ее участником. Когда двадцать лет назад отчий дом покинул брат. Один в один их диалог. Те же крики и такой же уверенный взгляд, та же походка. Погода портилась. Сверкнула молния. Мэри испуганно прижалась к мужу, проблеяв что-то за гранью слышимого. А он все сидел на земле. И горькая влага смешивалась с проливным дождем. Как давно он не давал волю настоящим эмоциям? Наверно с того момента, как Борис ушел в ночь и не вернулся. Не вернулся, как отчаянно Густав не просил подумать, как бы грозно не вопил оскорбления. Шальная мысль бьется в виски — в тот злополучный вечер он тоже был уверен в том, что брат одумается, поживет недельку на улице и приползет молить отца о прощении. Но ошибся. Борис предпочел умереть от рук хулиганов, нежели возвратиться в дом, где ему были не рады. А что насчет Себастиана? Что-то с ядовитой усмешкой шипит, что этот мальчишка будет стоить их обоих. Себастиан не только выживет, но и сможет обрести то, чего не имел еще ни один Швагенвагенс — реальное счастье. Густав натурально проебался. Жестко проебался. Может стоило силой затащить мерзавца в дом? И наконец-то вместо деревянной линейки взять тяжелую трость? Вот только Густава дергает от одного вида этой палки. Шкура помнит все: и удары, и темный подвал и жуткую улыбку шизофреника на старческом лице. Собственной рукой повторить кошмар прошлого? Это выше его сил. Густав был мягок с сыном. И как этот недомерок ему отплатил? Сбежал! Густав поднимается. Колени ноют от неудобного положения. — По комнатам. ОБЕ! Лидия смотрит на него. Усмехается. А потом с видом великомученицы прячется за колонной. Мужчина спускает ей с рук дерзость. Ему хочется одного — нажраться в хлам и не думать о неблагодарном ублюдке. Но впервые приятного расслабления не ощущается. Густав разбивает бутылку виски о стену. — СУКА! И непонятно кому адресовано оскорбление: сыну или судьбе. Маска лицемерия треснула, как и мечтал Себастиан. И чего этому малолетнему идиоту не хватало?! В детстве Швагенвагенс и мечтать не мог о восьмичасовом сне. О собственной комнате и нормальной одежде. Об удобной обуви, которая не сбивает ноги в кровь. Чего не хватало этому выродку?! На пол летит вторая бутылка. Коллекционная. Четырнадцатилетней выдержки. — Ровд! Иди и собери весь этот мусор. Мой бездарный сын еще вернется за ним. Да и куда эта дрянь пойдет без документов? Дворецкий молча кивает. Блондин скалится. Как раненный хищник в силках. Чего ему могло не хватать? Бесхарактерный червь! Слабак! Густав пьян, хотя за сегодня не выпил ни капли алкоголя. Он влетает всем телом в тумбочку, ломая к чертям собачьим верхний ящик. Рукав пиджак окрашивается в бордовый. На пол падает альбом с фотографиями, как назло раскрываясь посередине, будто в насмешку подсовывая опустошенному отцу фотографию новорожденного сына. До смешного маленького и розового. Наследник торчит из вороха кристально чистых пеленок. Вернее торчит его удивленная мордашка с крохотным носиком. Густав садится на пол, подтягивая к себе альбом. Картинки мелькают одна за одной. В оборках белого чепчика годовалый малыш больше смахивает на кукольного пупса из магазина, нежели на настоящего карапуза. Удивительно, как спокойно он сидит на руках у отца. Пятилетний ребенок впервые держит скрипку, а следом уже первоклассник выглядывает из-за огромного букета. И подпись. Любимый сын. Как смеет он злиться на него?! Себастиан никогда не знал ни холода сырого подвала, ни боль от пустого желудка. Он никогда не терял сознания, ему не выбивали позвонки. Не лили кипяток за шкирку и не ставили молиться на всю ночь на горох. Ну, а оскорбления? Слова — не плетка, ранить не могут. Мир жесток. Особенно мир бизнеса. Если тебя могут задеть простые буквы, то тебе не место в нем. Линейка. Боже, если бы отец видел Густава, то поднял бы на смех. Ну что может сделать обычная канцелярская утварь? Дискомфорт легкий. В сравнении с розгами. Густаву есть с чем сравнивать. Среди фотографий вдруг мелькает сложенная вчетверо бумажка. Дрожащие пальцы разворачивают ее, чтобы уронить в следующее мгновение. Рисунок их семьи. Кривые человечки с не менее кривыми надписями. Мама с малюсенькой головой у Себастиана сравнивается с кроликом из зоомагазина, не то чтобы глава семьи не был согласен с этим утверждением, Лидия с губами — пельменями, названа примером для пАдражания, сам ребенок, с одной почему-то ногой, и Густав, больше похожий на Гитлера. Две фразы рядом разбивают черствое подобие сердца внутри. «Папа любит меня. Наверное». Как он смел сомневаться?! После стольких денег и сил, что в него было вложено. Мужчина сжимается в комок. Едва не бьется головой о пол, усыпанный осколками. «А я его все равно люблю, пусть он и злюка!» Половина личного бара небольшими озерками оседает на полу кабинета. Крупицы стекла плавают в них как кораблики. Гроза гремит, и ей вторит нечеловеческий вой разбитого взрослого. Около двери ютится Мэри. И как долго она стоит уже? Как много видела? Презирает ли теперь за это? Женщина осторожно переступает лужи. Кладет трясущиеся ладони на плечи, слегка похлопывая. Утешает. Почему-то от этого еще паршивей. Эту ночь надо еще пережить. Густав смотрит на нее. В эти пуганные глазки. И утыкается ей лбом в грудь. Как же он устал… Женщина удивлена. Между ними никогда не было даже элементарного понимания. Возможно искать поддержку в хрупких руках — верх эгоизма. Эгоизм… — Мэри, как ты думаешь, если бы я рванулся за ним… Наш сын вернулся бы? И сам смеется над этой глупостью. Густав слишком горд для этого! Хотя, встань он перед Себастианом на колени, выслушал бы он его? Постарался бы понять? Осознал бы, каким неблагодарным идиотом был? Блондин рыдает как ребенок в теплых объятиях. Сегодня можно. Сегодня простительно. Интуиция вопит, что Себастиан не вернется НИКОГДА. Даже за хламом. Даже за паспортом. Мэри гладит его по голове, слегка покачиваясь. — Он ушел! Мэри, он ушел! Мой мальчик ушел…        Утром все вернется на круги своя. Уберутся бутылки, пропадут со стен портреты отпрыска. Густав показательно спалит одну из картин в камине. Женщина знает, что все вещи перекочуют в кабинет мужа под замок. Вместе с коробкой 37. Проблеск разума утонет в алкоголе, а на руке старшей дочери появятся свежие шрамы. Он ничему не учится… Однако пропадут и личные документы Себастиана. Это будет ее материнский секрет…