The Goodbye Book

Карен крепко держит его за руку, и Кенни старается сделать так, чтобы ее маленькие пальчики согрелись и не дрожали. Карен говорит: — Мы не очень-то дружили. Со мной дети не очень-то дружат. Но мы сидели рядом, и однажды она дала мне ластик. Такой, знаешь, розовый ластик. Я его не вернула. Кенни говорит: — Это не страшно, Карен. — Но ей теперь не нужен ластик, да? Джесси Хендерсон, ее одноклассницу, сбила машина, и Карен, которая еще не сталкивалась со смертью (вернее, она об этом не помнит), ужасно поражена — Кенни даже ревнует, ему ведь никогда не узнать, что чувствовала Карен, когда его не было. Джесси Хендерсон Кенни немного помнит: такая маленькая, с большими, светлыми глазами и тонкими косичками, похожими на шнурки. Ее сбила машина, или типа того, улицу потом отмывали от крови, так, во всяком случае, сказал Твик, а Твику сказали его родители. В школу Джесси больше не ходит, но, в остальном, ничего не изменилось, и Кенни не думал, что Карен захочет пойти на кладбище, но вдруг оказалось, что для нее это важно. — Братик, — говорит Карен. — Теперь место рядом со мной пустое. Я об этом думаю. Думаю, где она. Кенни не знает, что ей сказать. Ему не хочется быть сопляком, как взрослые в таких делах. Они вдвоем стоят перед свежим еще могильным холмиком, и у них ничего нет — цветы им не по карману, но у мертвой Джесси цветов в достатке, хотя на самом деле они ей и не нужны. На большом, несправедливо большом для такой малышки надгробном камне выгравировано "До свиданья, Джесси." Это довольно просто, но Карен заливается слезами, когда видит надпись. — Это потому, что они надеются с ней встретиться, да? — Ну да, — говорит Кенни и сильнее сжимает руку сестры. — Они вроде как встретятся, когда ее родители тоже умрут. — Значит, Джесси существует? Кенни не знает, что сказать. Джесси, вероятно, все еще существует — во всяком случае, под землей, в гробу, находится ее тело, и это тело все еще есть на свете. Оно будет на свете еще довольно долго, почти бесконечно долго — находят же археологи каких-то древних человечков неправильной формы. — Кенни, ну пожалуйста, — говорит Карен. — Никто не говорит ничего ясного. Только отец Макси сказал, что она на облаках, но ведь она не там, а... Карен указывает пальчиком вниз, на ровную, подстриженную травку под их ногами. — Как она может быть на облаках? Ее нет в школе, но здесь есть ее могила, а сама она на облаках? — Ну, — говорит Кенни. — Она вроде как раздвоилась. Часть ее где-то там, где отец Макси говорит, а другая часть здесь, внизу, из нее будут расти цветы. — Цветы? — Да, — говорит Кенни. — Цветы и травки, все хорошо растет там, где есть мертвые. — И я ее больше никогда не увижу? Кенни говорит: — Ну, может потом. Очень-очень нескоро. Лет через девяносто, например. Извинишься за ластик, если Альцгеймер позволит. Карен смеется, а потом спрашивает, кто такой Альцгеймер. — Не знаю, — говорит Кенни. — Наверное, начальник дома престарелых. Взрослые часто говорят, что старики делают тупые и стремные вещи из-за Альцгеймера. Карен задумчиво кивает. Она тоже что-то такое, наверное, слышала. Кенни смотрит на белые цветы, укрывающие могильный холм, как одеяло. Карен молчит некоторое время, а потом все-таки спрашивает, с нажимом: — Так значит, я тоже умру, да? Кенни кивает. — Вроде как. — И меня не будет? Ничего не будет? Куда денутся мои мысли? Или я буду лежать там и думать? Или мои мысли будут на облаках, а тело будет лежать? Я боюсь, что будет очень темно. И что мы не будем вместе. Кенни очень не хочется быть как взрослые, но и объяснить все это сложно. — Слушай, Карен, — говорит он. — Наверное, есть рай или ад, а, может, людям это только кажется. Может, есть какое-то иное измерение, полное зубастых цветов и жутких древних богов. Может, нас всех ждет встреча с огромной и ненасытной глазастой матерью всего живого, а, может, и нет. — Чего? — Ну, это пример, — говорит Кенни. — Но на самом деле мы не можем точно знать, правильно? Но, если мы верим, это помогает нам грустить меньше. Когда-нибудь ты тоже умрешь, но с маленькими девочками это случается очень редко. У всех есть свое время на земле. Некоторые люди умирают, даже не родившись на свет. Некоторые умирают рано. Но большинство людей доживает до старости. А потом Кенни, сам для себя неожиданно, крепко обнимает ее и говорит то, что мальчишкам говорить очень тяжко: — Не надо ничего бояться. Я очень-очень тебя люблю. Карен вытирает слезы о скользкую ткань его парки и кивает. — Ты говоришь, как Принцесса Кенни, — говорит Карен, и вместе они идут домой. Вечером Кенни с друзьями играет в видеоигры у Картмана дома. И Кенни почему-то вдруг говорит: — Джесси умерла. — Да, — говорит Стэн. — Джесси Хендриксон. Или Хендерсон? Хендерсон, да. Ее фотка стоит в школе. Стэн и Картман продолжают играть, и Кенни ждет своей очереди — ему очень хочется пострелять. Потом вдруг Картман говорит: — Кстати, я могу ее воскресить. — Чего, жиртрест? — говорит Кайл. — Совсем ебанулся? — спрашивает Кенни. — Нет, серьезно, пацаны, — говорит Картман. — У меня есть Египетская Книга Мертвых. Ее просто надо прочитать, и все исправится. Мы типа выведем ее из загробного мира. Очень просто. — Да ну нафиг, херня какая-то, — говорит Стэн. А Кенни говорит: — Да ладно, почему нет? — Чего, Кенни? — Ну почему не попробовать? Мертвее-то она уже не станет. — Так, — говорит Кайл. — Обычно начинается какая-то лютая херня. — Ты просто боишься всего египетского, потому что жиды были рабами египтян, — говорит Картман. Ночью пацаны отпрашиваются на ночевку к Картману, а Картман говорит, что идет к Кенни, а родителям Кенни все равно на все плевать. Египетская Книга Мертвых выглядит как обычная книга, только с красивыми иероглифами на обложке. Судя по наклейке на заднике мамаша Картмана купила книженцию в аэропорту Денвера по скидке. Ночью кладбище страшнее, чем днем, но зато менее грустное. Все похоже на декорацию к фильму ужасов. Картман расставляет их у могилы бедняжки Джесси Хендерсон. Кенни говорит: — А если получится, можем потом еще воскресить какую-нибудь горячую чику с большими буферами и сделать ее нашей секс-рабыней? Картман говорит: — Да-да, Кенни, не проблема. Кенни, конечно, все-таки знает, что ничего не выйдет — но попытаться стоит, ради сестры. Картман долго и нараспев читает всякую чушь: -О Инхетенеф, являющийся в Саисе, я не был груб с другим! О Неб-Херу, являющийся в Неджефет, я не был тороплив в сердце моем! О Неб-Ацп, появляющийся в Сиуте, я не был болтлив! О Нефертум, являющийся в Мемфисе, нет на мне пятна, я не делал худого! О Тем-Сен, являющийся в Бусирксе, я не оскорблял царя! — Царя, жиртрест? Какого нахер царя? — спрашивает Кайл. — Да-да, — соглашается Картман. — Ты прав. О Тем-Сен, являющийся в Бусирксе, я не оскорблял президента! — Слушай, — говорит Стэн. — По ходу это должна говорить она, а не ты. — Да заткнись ты и не мешай. Но через некоторое время Картману самому все это надоедает, и он говорит: — Ну все хватит, теперь надо ждать, пока она пробудится. Конечно, тут еще нужен какой-то ритуал отверзания уст и очей, но так как писюху уже закопали — обойдемся без него. Кенни говорит: — А вот чику с большими титьками и раскопать не грех. Картман смотрит на почти светящиеся в темноте белые цветы, потом отходит, достает из рюкзака и расстилает плед и говорит: — Теперь можно и чипсиков поесть. Они все расстилают свои одеяла, кроме Кенни — Кенни сидит рядом с Кайлом, и они передают друг другу газировку, и смотрят на могилу, как в экран телевизора. — Я же говорил, жиртрест. Невозможно оживить мертвых. — Поэтому вы, евреи, не верите в Иисуса. Потому что вы думаете, что мертвых оживить невозможно. Но на самом деле любой может оживить мертвых. Темно и холодно, и дует иногда пронзительный ветер, и Кайл уже шмыгает носом от этого ветра. — Да, — говорит Стэн. — Явно ничего не выходит. Ты дебил. И ты, Кенни, дебил, если в это поверил. Кенни пожимает плечами. Периодически они снова читают заклинания, теперь по очереди, прыгают вокруг могилы — просто от скуки, а на рассвете кладбище становится очень красивым. Все покрытое розовым, нежным светом, оно дает надежду. Кенни думает, что надо привести сюда Карен, когда будет так рано и розово, и ей станет легче. С другой стороны, вдруг ему приходит в голову и вот что: когда-то все его друзья умрут, а он? Может, они на самом деле никогда не увидятся. А никогда не увидеться — очень грустно, даже если дело касается Картмана, а уж тем более — Стэна и Кайла. Если мертвые никогда (или почти никогда) не могут встретиться с живыми, то Кенни когда-нибудь останется совсем один, и тогда он будет страшно скучать по своим друзьям. Когда они возвращаются по узкой дороге от церкви и кладбища, все выглядят такими усталыми, что Кенни легко может представить их мертвыми. Кайл говорит: — Дебильная была идея, и ночь была дебильная. Лучше бы в контру поиграли. — Да, — говорит Стэн. — Спать хочу. — Ну и пошли вы нахер, — говорит Картман. — Она еще оживет, вот увидите. Но никто никогда не оживет, кроме Кенни, и ему становится очень одиноко, потому что тоже хочется, чтобы его никогда не бросали. Но пацаны, если и говорят, что кого-нибудь любят, то только своим сестрам, и то — когда те сильно плачут. — Дурацкая книга мертвых, дурацкие египтяне, — говорит Кайл. — Я же говорил, что ты ненавидишь египтян, морда жидовская! Они построили вот такенные пирамиды! А что сделали евреи? Что они сделали? Распяли Христа! И Кенни вдруг становится очень хорошо и очень плохо одновременно. Хорошо — от того, что есть этот момент, есть холодная рассветная улица, и Картман с Кайлом ругаются, и их звенящие голоса на пустой улице кажутся необычайно чистыми. И плохо от того, что все это закончится, даже если никто не умрет, а все просто когда-нибудь повзрослеют. И именно это, думает Кенни, ему стоило рассказать Карен. О том, что все хорошее длится недолго, но зато оно существует. Жаль только, что они так и не воскресили бедную Джесси Хендерсон. Ну и телку с большими буферами, конечно, тоже хотелось бы воскресить.