Часть 1

Рома отложил учебник по русскому, когда окончательно осознал, что ничего выучить в этой атмосфере балагана не удастся. Младшие, Маша и Коля, скакали по всей комнате, то и дело крича и мешая своим старшим братьям учить уроки. Рома знал, что это не продлится долго, а потому не вмешивался. Если он начнёт ссору, то получит дополнительно. Болящий от ремня зад, которого юноша отхватил за недостаточно старательно вымытый пол, хорошо удерживал от возможных проступков. Тем более Рома знал об обязательности закрепления наказания. Сегодня вечером отец вновь возьмут щётку или ремень, чтобы направить его на путь истинный. И Рома понимал, что это будет полностью заслуженно, однако больше старался по возможности не нарываться. Рома вытянул ноги с яркими синяками на коленях. В их семье не мыли пол шваброй, отец всегда говорил, что это – удел ленивых. И юноша никогда не думал перечить ему. Стоило тяжелым шагам приблизиться к их общей комнате, в которой стояли три двухъярусных кровати, Рома на рефлексах схватил учебник и стал вчитываться в запутанное правило. Взгляда он не поднимал, не желая давать отцу и малейшего повода думать о том, что он отлынивает от учёбы. Глава семейства ненавидел лень. Машу и Колю он забрал, громко закрыв дверь. Рома боялся поднять взгляд, ощущение, словно отец все ещё здесь, не торопилось уходить. Из соседней комнаты послышались громкие звуки шлепков, сопровождающиеся низким мужским голосом. Рома не позволил себе жалеть младших: они сами виноваты. Одно их главных прав дома, которое должно беспрекословно выполняться, – никакого шума. Рома бездумно вчитывался в правило до тех пор, пока не выучил его. Смысл запутанных предложений не торопится доходить до набитой мыслями головы, отчего юноша почувствовал что-то похожее на вину. Отец все для них делает, в то время как он сам недостаточно старается, будучи неспособным понять простое правило. Когда непонятное чувство тревоги немного отпустило, а крики за стенкой стихли, Рома все-таки смог понять смысл написанного. Несколько раз повторив про себя саму суть, чтобы точно не забыть тему до проверки домашнего задания, мальчик оглядел комнату, которую он делил с четырьмя братьями и сестрой. Алим, уже закончивший с домашкой, читал какую-то книгу, пряча её за учебником по английскому языку. Рома никогда так не делал, всегда оставаясь послушным ребёнком и читая только предварительно одобренную папой литературу. Диодор, лежа на втором ярусе кровати, что-то старательно писал в сборнике по подготовке к экзаменам. А Филипп, самый младший из всех присутствующих в комнате, так и не достал из портфеля учебники, вместо этого рисуя в блокноте. Рома знал, что отец этого никто бы не одобрил. А неодобрения отца юноша боялся, как огня. В таком случае всегда возникло чувство, включающее в себя нечто среднее между "у меня будут неприятности" и "папа недоволен мной". И оно не проходило вплоть до того момента, пока глава семейства не брался за исправление поведения Ромы. Когда в комнату вернулись плачущие и сопливые Маша с Колей, Рома осторожно поправлял плед, чтобы он лежал идеально ровно, без единой складки, и складывал учебники на стоящий рядом с кроватью стул. Никто не кинулся жалеть младших. С наказанием в их семье каждый должен справляться сам: взять себя в руки, понять первопричину, почему отцу пришлось корректировать их поведение, и исправиться. Рома освободил Коле нижний ярус, перебираясь на своё место, успевая краем глаза заметить покрасневшее личико и блестящие от слез глаза. Иногда ему хотелось пожалеть брата и сестру, но юноша не решался идти против Валерия. "Наказание ведь должно приносить сожаление о проступке, а если после внушения успокаивать, то смысл наказания напрочь теряется", – это Роме вдалбливали – в буквальном смысле – с детства. Поэтому, игнорируя чужие всхлипы, Рома комфортно устроился на животе, зная, что уже спустя полчаса родитель придёт проверять домашнее задание. Собственная предстоящая порка продолжала назойливо крутиться в мыслях. Ягодицы все ещё ныли при любом движении, и юноша знал, что будет очень больно. Боялся, но все равно признавал свою вину. Рома и сам не заметил, как ненадолго задремал. Проснулся он за несколько минут до прихода отца и тут же подскочил с кровати, едва не треснувшись затылком о потолок. Необходимо было повторить все заданные темы и подготовить тетради. Его братья занимались тем же. Все, кроме Филиппа. Мальчик судорожно пытался хоть что-то дописать, банально потеряв счёт времени во время рисования. Филипп уже знал, что его ожидает дополнительное внушение, его глаза блестели от бессилия и слез. Отец зашёл в комнату ровно в шестнадцать тридцать. Все дети уже чинно сидели на нижних ярусах кроватей. Кто-то нервничал, в основном младшие, а более старшие внешне пытались казаться спокойными и собранными. Рома ожидал своей очереди рядом с Колей, заметно притихшим после беседы с папой. Валерий устроился за рабочим столом и похлопал по деревянной поверхности, призывая сыновей нести тетради на проверку. Рома встал на ватные ноги, когда очередь должна до него, подошёл и подрагивающими руками положил две тетради: по русскому языку и математике. – У вас есть двадцать минут, чтобы подумать о своих проступках за день, – произнёс мужчина, отворачиваясь от напряжённых отпрысков и открывая первую тетрадь. Рома на секунду приподнял взгляд, смотря на своих остальных братьев и Машу. Диодор выглядел, как всегда, спокойно, порой Роме казалось, что его невозможно выбить из колеи. Алим старался подражать старшему, однако все равно немного нервничал, теребя в руках поношенную футболку. Про Филиппа и говорить не стоит. С него отец всегда начинал, а в этой ситуации быть первым явно не означало меньше переживать. Покорно сидеть на кровати, зная, что тебя Валерий после проверки домашнего задания вызовет первым, было тяжело прежде всего морально. Маша напоминала Роме Диодора. Они были похожи не только внешне, но и поведением, малейшими деталями. Вот и сейчас Маша сидела рядом со старшим братом, копируя позу, и старалась не начать всхлипывать от напряжения. Коля оставался собой. Мальчик выглядел беспечно и расслабленно, каким-то образом предпочитая не думать о предстоящем событии. Рома так не мог. Перед раздачей профилактических внушений и наказаний юноше всегда было страшно. Отец ругал его за это, говорил, что страх в данном случае бессмысленен, для нужного эффекта Рома должен сконцентрироваться на своём проступке и раскаяние. И юноша старался, правда. Каждый день старался, желая стать идеальным, чтобы больше никогда не вынуждать отца направлять его на путь истинный. Но не получалось. Следующие пятнадцать минут прошли в напряженной тишине, нарушаемой короткими всхлипами Филиппа, лишь нагнетающими атмосферу. Рома старался не сочувствовать брату, убеждая себя, что их отец всегда справедлив, и мальчик получит не больше, чем заслужил. Получалось откровенно не очень. – Филипп, подойди ко мне, – приказал отец спокойным голосом, когда закончил с последней тетрадью и переставил стул на середину комнаты. Из выдвижного ящика рабочего стола глава семейства захватил щётку. Мальчик, поняв, что сегодня её используют на нём, с трудом поднялся с места. Его сковал страх. Филипп медленно подошёл к отцу, обнимая себя руками. По его щекам уже текли слезы. – Прекрати реветь. Твое наказание будет полностью справедливым. Чем, скажи мне на милость, ты занимался вместо домашнего задания? – резко спросил Валерий. Он терпеть не мог размазывание соплей перед наказанием, считая это уловкой детей и попыткой его разжалобить. Не дать провести внушение так, как они того заслужили. – Я-я... Я рисовал, пап, – честно прошептал Филипп. Рома прикусил себе губу, чтобы сдержать вздох, зная, что для отца это не будет оправданием. – То есть ты намеренно нарушил расписание? Вплоть до четырёх часов ты должен заниматься уроками или чтением, Филипп, – продолжил опрос глава семейства. Мальчик кивнул в ответ, пристыженно опуская голову. – Займи позицию. Рома не смотрел за наказанием брата, однако звуки шлепков раздавались на всю комнату и наверняка даже за её пределы. Насколько юноша помнил, Филипп ежедневно получал по тридцать шлепков рукой. А надбавка зависела уже от степени провинности... Вначале отец шлепал по одежде, впрочем, тоненькие шортики не сильно защищали зад. Филипп вскрикивал и хныкал, но прекратить Валерия не просил, давно усвоив, что родитель всегда доводит начатое до конца. А потом отец взял щётку... Крики Филиппа сливались вместе со звонкими ударами щётки, наносимыми по голой коже. Рома на секунду все-таки оторвал взгляд от пола, сразу же натыкаясь на ярко-розовые ягодицы брата. Зрелище было не самым приятный, Рома ненавидел смотреть за чужим наказанием. Волнение, и так бурлившее под кожей, возрастало в разы от осознания, что уже через десять минут он сам будет лежать на коленях отца, принимая болезненные удары. Стараясь хоть как-то отвлечься, юноша думал о чем угодно, только не о шуме вокруг. Рома прокручивал в голове сложные математические задачи, противные правила по русскому, но ни на чем не мог сконцентрироваться. Прекратил Валерий так же резко, как и начал наказание. Отсчитав предписанное им самим количество ударов, отец поставил Филиппа на пол и лишь коротко потрепал по волосам, прежде чем разрешил сыну одеваться. – Урок усвоен? – спросил Валерий строгим голосом. – Да, отец, – со всхлипом ответил Филипп, продолжая смотреть в пол. Зад после злющей щётки горел огнём. – Это для твоего же блага, сын. В следующий раз ты никогда не поступишь так безответственно и будешь хорошим мальчиком, правда? – мальчик несколько раз кивнул в ответ. – Хорошо. В угол. Судя по звуку шагов, Филипп выполнил требование и направился к пересечению угла и собственной кровати. Свободных углов в комнате не было. Рома терпеть не мог это правило: стоять с выпоротой попой на коленях было пыткой. – Алим, иди сюда, – предсказуемо сказал отец. Рома ожидал этого. Порядок вызова всегда был одним, это одновременно и успокаивало, и нагоняло чувства обречённости. Ожидание своей участи всегда было ужасным. Но Рома никогда не позволял себе относиться к отцу с неуважением. Валерий делает это все для них. – Заголись. Ещё одно правило – двое старших, Алим и Диодор, всегда получали профилактику щёткой и по голому заду. Рома не хотел взрослеть, хотя и понимал, что если папа считает такую меру необходимой, значит на то есть какие-то основания. Но противная щётка так больно и сильно кусалась... С Алимом отец закончил быстрее, хотя звук вновь был ужасно громким и пугающим. Коля, сидящий рядом с Ромой, уже не выглядел таким спокойным и начал негромко всхлипывать себе в ладони. Валерий, отвесив двадцать ощутимых ударов и окрасив бледную кожу в воспаленно-розовый цвет, разрешил Алиму встать. Рома рискнул посмотреть на Алима. Тот выглядел намного лучше Филиппа и почти не плакал. Только его волосы совсем растрепались в хвосте, некоторые пряди выбились из общей копны и теперь лезли в глаза, а сами глаза лишь едва заметно покраснели. – Веди себя и дальше хорошо, Алим. Я верю, что ты способен быть прилежным. – Конечно, пап. Я буду стараться. – Хорошо, а теперь иди помоги матери с ужином, – сказал отец, обводя коротким взглядом комнату. Рома опустил глаза в пол, делая вид, что он старательно раздумывает над своим проступком. Это было правдой лишь отчасти. Алим вышел из комнаты. Пришла очередь Маши, которую Валерий тут же подозвал к себе: – Маш, давай сюда, – девочка замешкалась, но после мягкого похлопывания по плечу от Диодора собралась с духом, смело подошла к отцу и без напоминаний легла к нему на колени. Мужчина немного скорректировал её позу, на время откладывая щётку. Даже к самым младшим Валерий не проявлял снисхождения. В конце концов, он ведь действует в их интересах. Детей всегда нужно строго и своевременно наказать, чтобы выросли хорошими людьми. Так даже в Библии говорилось, а Валерий считал своим долгом следовать традициям христианства. Отец немного приподнял тунику и стал шлёпать прямо по пижамным шортикам, мысленно отсчитывая каждый шлепок. Маше, как и Коле, полагалось всего двадцать. Валерий бил вполсилы, но дочка все равно быстро стала хныкать, колотить ногами в воздухе и просить остановиться: – Ау, папочка! Я буду хорошо себя вести, не надо больше! – но Валерий не прекращал до тех пор, пока не отсчитал нужное количество ударов. А потом Рома заметил, что у отца в руках вновь появилась щетка, и прикрыл глаза. Он не хотел видеть этого. Наказания младших юноша всегда переносил тяжелее. Каждый шлепок словно вбивал в его сердце гвозди, и Рома отчаянно ненавидел это чувство. Глава семейства, самостоятельно спустив шортики и белье, отвесил пять тяжёлых шлепков по и без того розовой коже, чередуя ягодицы. Маша все-таки заплакала, вторая порка за день переносилась ей очень тяжело. – Все закончилось, – успокаивающе сказал Валерий, помогая девочке одеться. Но Маша продолжала плакать навзрыд, отстраняясь от прикосновений отца. Отойдя на несколько шагов, она подошла к свободному углу за спиной мужчины и послушно встала туда, продолжая всхлипывать. Рома до конца не понимал причин поведения сестры. С другой стороны, отец никогда никого не утешал, наверное Маша просто не привыкла слышать подобные слова после наказания? Самого юношу уже начало тошнить от стресса и напряжения, благо, желудок с утра был пустым. Валерий внешне на эту сцену никак не отреагировал, говоря: – Диодор, подойди. Парень беспрекословно послушался, подхода к отцу и стягивая штаны, не дожидаясь приказа. Диодор проделывал это огромное количество раз. Рома привычно отвёл глаза, лишь мельком взглянув на крепкую фигуру. – Ты сегодня неплохо себя вел. Думаю, мы остановимся на тридцати пяти ударах щёткой. Справедливо? От неожиданности Рома вновь посмотрел на старшего брата, с трудом устроившего на коленях из-за высокого роста, и отца. Что же Диодор натворил? Юноша был уверен, что обычно старший получал тридцать. Рома не сомневался в присутствии причины, но на его скромный взгляд Диодор вёл себя идеально... – Как скажешь, пап, – выдохнул он, напрягая мышцы рук, приготовившись терпеть. Авторитет отца в их семье никогда не оспаривался. – Прекрасно, – произнёс Валерий, без предупреждения начиная орудовать щёткой. По левой ягодице, по правой, и заново... Громкие звуки ударов уже перестали так пугать Рому, став привычными, словно фоновыми. Диодор был очень терпеливым, но даже он не мог вынести почти четыре десятка ударов щётки молча. Рома исподтишка наблюдал, как стремительно набирала цвет кожа, вначале становясь нежно-розовой, а потом уже и ярко-красной. В глазах юноши Диодор был героем и примером. Дёргать телом старший начал в начале третьего десятка, а негромко постанывать и вовсе к концу внушения. Ягодицы к тому моменту отливали бордовым оттенком, а Рома не сомневался, что брату очень больно, и слегка сочувствовал ему... У самого юноши тоже ещё не до конца зажил зад. Но эта боль была настолько привычной, что Рома не акцентировал на ней внимания. Она преследовала его постоянно. Когда-то боль была слабее, если отец просто шлепал его перед ужином, но чаще не обходилось без пары десятков ударов щёткой, а иногда и ремнём. Рома знал, что он не идеальный ребёнок, и никогда не злился на строгие внушения отца. Придёт время, и он станет прилежным, все старания и мучения будут не зря. – Вставай, – сказал Валерий, отсчитывать тридцать пять ударов. Диодор осторожно поднялся, и Рома успел заметить, как он поморщился. Слез на лице старшего не было, чему юноша не уставал удивляться. – Впредь будь внимательнее к правилам. – Да, отец, – произнес Диодор, возвращая домашние штаны на место. – А пока займись уборкой в ванной. Тебе надо успеть до ужина, – приказал Валерий. Старший кивнул, мимолётно посмотрев на часы. До ужина оставалось около получаса. Диодор вышел из комнаты немного более медленной походкой, чем обычно, осторожно прикрыв за собой дверь. Коля рядом с Ромой в очередной раз громко всхлипнул и крепко схватил брата за руку, ища у него поддержки. Рома замер на секунду, прежде чем успокаивающе погладил ладонь младшего большим пальцем. – Коля, ко мне. Мальчик, немного приободрившись, встал с кровати и пошёл к отцу, по пути стирая с щёк следы слез. У Ромы за весь вечер вновь сжалось сердце... Коля всегда оставался милым, отчаянно смелым и по-детски игривым малышом. Рома знал, что нельзя его жалеть, ведь без папиной помощи он не вырастет правильным человеком. Но юноше все равно сочувствовал Коле в те моменты, когда вечно счастливая улыбка сходила с его лица, сменяясь на покорность и слезы. – Прими позицию, – сказал отец ровным тоном, когда Коля продолжил просто стоять перед ним. – Пап... Я буду вести себя хорошо... – негромко заговорил мальчик хриплым голосом, умоляюще смотря на Валерия. – Так и будет. Но внушения это не отменяет. Прими позицию, – чуть более строго приказал глава семейства. – Если ты не начнёшь слушаться, то к твоему наказанию щеткой добавится ещё десять ударов. Этого оказалось достаточно: Коля, всхлипнув с печальным выражением лица, лёг к отцу на колени. Валерий сразу же хлестко шлепнул его, говоря: – Имей совесть принять внушение молча. Это последствия твоих действий. Ты мог бы получить только двадцать шлепков, как напоминание о том, что нужно вести себя хорошо, но за шум во время учебной деятельности и протесты получишь ещё десять щеткой дополнительно, – подвел итог мужчина и, не став церемониться, позволил свободным шортикам упасть на пол и стал с усердием шлёпать небольшие ягодицы. Рома не хотел этого больше видеть и слышать. Ожидание собственного наказания выматывало, чужие крики и писки до сих пор стояли в ушах, отчего у юноши начала болеть голова. Хотелось просто побыстрее закончить, хотя потом Роме и предстояло стоять в углу вплоть до ужина... И хорошо, если не на соли. Иногда, если кто-то особо сильно косячил, отец брал самый жёсткий и тяжёлый ремень из своего арсенала. А после наказания, когда зад полыхал, словно раскалённая печка, предстояло выстоять в углу на соли около часа. Рома, один раз испытав на себе это за попытку взять свой телефон в не отведённое время, больше старался не злить отца лишний раз. Коля тем временем вовсю извивался на коленях Валерия, стараясь избежать болезненных ударов, но мужчина крепко держал небольшое тельце, раз за разом опуская ладонь на нежную кожу. К концу второго десятка зад Коли заметно порозовел, а отец взял в руки уже знакомую всем в этом доме адскую щётку. Тональность шлепков поменялась, стала более звонкой. Коля примерно на половине разрыдался. Рома крепко зажмурился, жалея, что не может закрыть уши. Наблюдать за чужим наказанием было не меньшей пыткой, чем получать свое. К счастью, Валерий закончил уже спустя полминуты, раскрасив кожу в малиновый цвет и оставшись удовлетворённым результатом. Рома сложил руки на коленях, медленно открывая глаза, когда услышал негромкий голос отца: – Поднимайся, Коля. И вытри слезы, пока я не всыпал тебе ремня, – хмуро бросил мужчина младшему сыну, продолжающему в голос реветь. Но Коля не мог успокоиться, его накрыла истерика. Мальчик судорожно дышал, убирая с лица все новые и новые слезы. – Ещё хоть звук, и завтра утром ты получишь ещё одно внушение. Коля испуганно посмотрел на Валерия и смог притихнуть. Рома видел, что мальчик прикусил ребро ладони, лишь бы заглушить всхлипы. Отец одобрительно кивнул, надел ему шортики обратно и коротким шлепком отправил его в противоположный от Ромы угол. Юноша знал, что подошла его очередь. Она всегда наступала неотвратимо, к внушению нельзя было подготовиться, в любом случае было страшно и больно. Рома принимал это как данность: отцу лучше знать, что стоит сделать для его достойного воспитания. – Рома, иди сюда, – раздался голос Валерия в тишине комнаты. Юноша поднялся и на подрагивающих ногах подошёл к отцу. Сегодня Рому ожидал ремень. Не сказать, что такое происходило редко. Скорее, было удивительно, что этим вечером коварного ремня отхватит только он. Сердце стучало прямо в ушах, а живот стянуло противным волнением. Завтра первым уроком стояла физкультура, и Рома не представлял, как будет переодеваться, а потом и заниматься гимнастикой все сорок пять минут. Записки своим детям Валерий никогда не писал, считая занятие физической культурой с синяками на наказанной области частью воспитательного процесса. Рома понимал, что это, наверное, справедливо, но делать кувырки, чувствуя, как грубая ткань трётся о повреждённую кожу, было слишком мучительно. Впрочем, сейчас это было не первостепенной проблемой. Юноша стоял перед стулом, опустив голову, пока отец брал из стола ремень. Эти секунды казались Роме бесконечными. Он лишь надеялся побыстрее закончить. Страх сковывал все тело, хотя Рома старался не думать о предстоящем внушении. Но разве это было возможно? Отец, вернувшись с чёрным и наводящим ужас ремнём в руках, вновь сел на стул, говоря уже привычную Роме фразу: – Спускай штаны. Юноша не рискнул смотреть на Валерия, принявшись стягивать с себя заношенные зелёные шорты, пытаясь при этом сдержать подступающие к глазам слезы. Пальцы рук не хотели слушаться. Ложась к отцу на колени, Рома старался сконцентрироваться на чувстве вины за свою лень. Ноги мужчины неприятно упёрлись в живот, стало труднее дышать. Рома с облегчением услышал, что Валерий повесил ремень на спинку стула, и замер, ожидая первый удар рукой, который не заставил себя ждать. За первым шлепком тут же последовало продолжение. Рома прикусил большой пальцем, стараясь не издавать ни звука. Сейчас он в полной мере ощущал каждый синяк на своей заднице, оставшийся после вчерашней порки. Ягодицы словно ныли изнутри, отец совсем не жалел юношу ни тогда, ни сейчас. Рома предпочитал не думать о том, что через пару минут болезненных синяков на коже станет больше. Он сам виноват. Стоит уже начать вести себя хорошо. Тогда больше не будет ни щётки, ни ремня, ведь так? Только профилактические шлепки, которые вполне можно терпеть ради собственного блага... Кожа все больше горела. Рома не хотел кричать и вовсю давился собственными слезами и слюнями, но не пытался противиться или сопротивляться отцу. Сорок шлепков прошли одновременно и мучительно, и быстро. Судя по ощущения, Роме казалось, что его зад уже стал цвета вишни. А потом Валерий помог ему подняться и даже мимолётно погладил по щеке. Но юноша знал, что это ещё не все. Роме пришлось устроиться ноющими коленями на полу, а туловище положить на сиденье стула, в то время как отец взял заранее приготовленный ремень, говоря: – Это все ради тебя, Ром. Потерпи. Однажды ты станешь послушным, я обещаю, – Валерий выждал небольшую паузу, давая сыну прийти в себя. Его милосердия хватило лишь на полминуты, после прошествия которых отец приложил кожаный ремень к розовым с выделяющимися синяками ягодицам Ромы и, размахнувшись, ударил. Боль быстро заполнила сознание юноши. В этот раз он кричал, сил терпеть молча не осталось. Но помимо всепоглощающей боли, покрывающей зад с новой силой, Рома ощущал стыд. Отец верил в него. Старался, делал все, чтобы его ребёнок стал хорошим и правильным. А сам Ромка даже не мог приложить достаточно усилий, чтобы стать идеальным... Хотя бы как Диодор. Папа всегда говорил ему, что стыд - это хорошо. Стыд помогает лучше понять свой проступок и исправиться. Но сейчас Роме не хотелось исправляться, он чувствовал себя обессиленным. Есть ли смысл пытаться исправиться, если все равно ничего не выходит и в конечном итоге он все равно получает строгую порку хотя бы раз в неделю? Юноша не знал и уже, кажется, ничего не понимал. Ремень раз за разом опускался на задницу Ромы, вовсю гуляя по ней. Силы Валерий не жалел, и на коже быстро появились новые кровоподтёки из-за лопнувших капилляров. Юноша вовсю заливался слезами и вилял задницей, стараясь выкроить себе хотя бы малюсенькую передышку. Но кожаная полоска неотвратимо приземлялась на его зад до тех пор, пока отец не остановился, посчитав, что с Ромы достаточно. К тому моменту ягодицы уже были насыщенно-красными. В нескольких местах кожа припухла, в других посинела, не оставляя и надежды на то, что обойдётся без болезненных фиолетовых синяков. Рома ощущал только одно желание – сесть болящей задницей в ледяную ванну. – Поднимайся, – приказал Валерий, и юноша медленно поднялся, возвращая шорты на место и вытирая рукавом кофты слезы. Другого выбора просто не было. – Не будешь больше лениться, Рома? – Нет, пап, – сказал он тихим, практически сорванным от криков голосом. Отец довольно кивнул и указал пальцем на угол, куда Рома неотвратимо пошёл, заметно прихрамывая по пути. Вновь вернувшаяся на место одежда сильно жгла кожу, но юноша знал, что это тоже часть наказания. Устроившись на коленях в углу, Рома опустил взгляд в пол, молчаливо роняя слезы. Отец быстро ушёл, так и не сказав ни единого ободрительного слова. Юноша продолжил плакать вплоть до ужина, впервые за двенадцать лет жизни почувствовав себя никому ненужным и очень одиноким. ^°^ Ужин пришёл в привычном молчании. Рома, на автомате съев свою порцию, ушёл в комнату, поблагодарив за вкусную еду и радуясь, что сегодня не его очередь мыть посуду. Уже в комнате юноша осторожно залез к себе и устроился на животе, обнимая двумя руками подушку. Слезы все ещё находились где-то опасно близко к краю, но Рома не мог позволить себе плакать при других. Он залез под одеяло, закрыл глаза и сам не заметил, как уснул. Завтра утром все начнётся по новой. Но сейчас Рома был свободен от мучительных попыток стать идеальным. Просыпаясь по утрам, юноша все чаще задумывался о том, что не хочет покидать царство снов и возвращаться в реальность. Там Роме было хорошо и спокойно, там ему нравилось.