Отродье

Длительная и резкая дорога в преисподню, именуемую кабинетом и лабораторией, сопровождается ритмичным стуком кукольного сердечка. Тощие ладони сомкнуты в замок перед собой, до бескровности стискивая их дрожат пальцы. Глубокое дыхание не производит никакого пара в ледяном, как его обитатели, дворце. Гэта на военный лад стучат о мраморный пол, отражаясь от черепушки и подобно ненавязчивому сямисэну из раза в раз прокручиваясь в голове мелковатой фигуры хитрой трусихи. Перед стеклянными глазками маслянисто мелькают тёмные пятна из жизненных страхов. Она перед исполинской дверью, прямой дорогой в Ад, пути "домой" нет. Интересно, она так и будет безуспешно выравнивать дыхание, или соизволит постучать? Три стука, три просьбы о помощи. Три секунды проходят, и дверь отворяется, приглашая зайти. Внутри ни то нет воздуха, ни то нестерпимо холодно, будто об обогреве этого помещения все благополучно забыли. Или хотели, чтобы её обитатель подох в ней. — Кого имею честь наблюдать! — издевающийся голос нараспев раздаётся из-за загруженного стола, и стул поворачивается в сторону вошедшей. — Девчонка, мелковата... Скарамучча, Скарамучча! Не откажешь мне в фанданго? — Отставьте шутки, Господин Второй. — нервозность сочится из каждого слова и вздоха. Дотторе упивается наигранной серьёзностью и намерен избивать на манер Арлекино: — В Снежной точно снег растаял, раз ты проявляешь ко мне столько почтения? "Господин Второй"! Как это понимать, Госпожа Шестая? — смешливость уходит из голоса, и вот он снова Доктор, а не Дотторе. Взгляд из под маски травит душу, ржавыми лезвиями режет сознание и крутит перед стеклянным взором всё плохое в жизни. Всю жизнь, если быть точной. Хочется захлебнуться в этих глазах. — Проблема. Деликатная. — слова даются трудно, половина из того, что надо сказать, забылась. — Интимная, я бы сказала. Вы не заняты? — Non occupatus . — излюбленные каэнри'аховские словечки звучат из уст Доктора особенно заунывно и безысходно, не лучше, чем это звучит у Пьеро. — Что за проблема? Конкретней. Или тебя покинуло всё твоё красноречие, как только ты увидела меня? Im 'adulatos . — красивые губы кривят лицо в подобии улыбки. О, он прекрасно понимает, что за проблема, "не первый год женат". Просто хочет поиздеваться, вытянуть порочные слова. Словами ранит, ведь только в этом он хорош. Как заебало. Ненавижу, но только ему и доверяю. Захочет – воткнёт ножь в спину, но мне будет всё равно, лишь бы он продолжал говорить... Не только Доктору нравится его голос. И он не должен об этом знать. — Ты, безнадёжная хвастунья, всегда была человеком слова, которое имеешь привычку не держать. И сейчас ты молчишь, выжидая, что я прочту твои грязные мыслишки? — привычная будничная желчь даёт обманчиво-витлявое ощущение дома, родного операционного стола в этом кабинете. Доктор вальяжно отталкивается, и стул на колёсиках оказывается в серёдке комнаты, ближе ко мне. Хотя в полутьме что ближе, что дальше – ни хера не видно. — Я вот что тебе скажу: ты можешь прямо сейчас вылететь из кабинета, как пробка и перестать мозолить мне глаза, а можешь хоть как-то объяснить или показать, что тебе надо. Exspecto . — он показушно отворачивается, разглядывая причудливые пятна на едва горящей лампе. С первым стуком сердца на пол падает шляпа. На судорожный вздох приходится шелест хакамэ. В грохоте крови слышится откидывание гэта. Натужно скрипит стул, и Дотторе с долей удовлетворения смакует мою душевную наготу. — Id quomodo . И предсказуемо, и неожиданно. Но, коль желаешь... — он убирает ногу с бедра и приглашающе хлопает по ней. — Садись. В конце концов, кто я, если не дамский угодник? Опьянённая им, я иду, игнорируя холодный пол, обжигающий мои ступни. Мои невинно дрожащие колени между его призывно раздвинутых ног. Взгляд исподлобья выжидает, селит в фальшивом сердце страх. "Вдох – и закрой глаза". — Хорошо... - елейный ответ на до дурноты ностальгический совет касается чужого уха. — Что "хорошо"? Я ничего не говорил. Продолжай делать вид, что никогда не говорил мне ничего подобного, авось, я даже поверю. — А, божественная болванка, осмотр на беды с башкой проведём? Однако, прежде головы, обследуем твою душу... — тяжёлая ладонь покоиться на внутренней стороне бедра, наминая тонкую кожу и задевая промежность. — Там моих глаз и рук ещё не было. — Дотторе лихо лыбится и облизывает пересохшие губы. Смешно и неуклюже опираюсь коленями по обе стороны от его бёдер, а руки от незанятости покоятся на широких плечах. Дыхание участилось ещё давно, а тут оно вовсе замирает. Доктор разглядывает изгиб поясницы, щадяще похлопывает по ягодицам. — Тц-ой, это кто тебе такое тельце-то сделал? Ты, должно быть, очень благодарна такому мастеру. Без красивого тела я твой нрав не вытерпел бы в года, когда ты проводила со мной всё своё время, exacte . — бархатистый наигранный смех служит окончанием мысли. Уже загнившие шрамы вновь взрыты, и вновь они делают больно. Оформившаяся гниль цедится угрожающе наступательно: — Ты знаешь, кто "мне такое тельце-то сделал". И ты обещал, цитирую, "ни единое слово о ней не смолвится". Ты, блять, кля-а-ах!... — Дотторе затыкает меня пальцем, задумчиво бродившем между моих ног. В порыве секундного блаженства я забываюсь и крепко стискиваю его плечо, вжимаясь грудью в его лоб. — Ну наконец-то ты разговорилась! В былые денёчки тебя было не заткнуть, а сейчас слова провокациями надо тянуть... — маска "доброго" Дотторе в мгновение скидывается, и на лице Доктора недовольный оскал. — Но у тебя, куколка, не отросло ещё, чтобы ты таким тоном со мной говорила. Надеюсь, у ширинки ты с такой же охотой рот открываешь. Холодная ладонь между ног, не дающая мне свободно дышать, теперь давит на тощее плечико, вынуждая осесть на пол. В свирепом взгляде, точно по вине хитрого крупье, сплелись масти раздражения, желания издеваться и достоинства сделать больно. Дотторе оценивает интимную переглядку одобрительным кивком. — Videtur , тебе не надо напоминать, что во время работы ротиком ты смотришь мне в глаза. Ну какова умница. — грубая ладонь треплет меня по голове. Я без единой задней мысли смотрю на Доктора немигающе исподлобья. Он издаёт красивый отвратительный смешок. Дорогая, как тебе не надоело прикидываться? — Ой, забыл напомнить: если я почувствую хоть зубок, то ты утратишь все зубы навсегда. — грёбаный Дотторе смотрит ласково и совсем не добро. Его слова стоит услышать. Он помогает мне в расстёгивании ремня, снисходительно комментируя о моём скудном опыте в таких вещах. Точно, у него-то практики всяко больше. Язык проводит по плоти, неожиданно ощущая вкус... непосредственно кожи, как если бы я лизнула палец. Проклятая лиса и тут наврала с три короба. Нервно дыша носом, беру губами головку, дальше не продвигаюсь. Запоздалый стыд скручивает органы в узел. К своему ужасу ощущаю, как нос начинает щипать, а зрение плыть. Только не перед ним, прошу... С нетерпеливым вздохом Доктор кладёт ногу на ногу, зажимая мою голову между икрой и пахом, вынуждая взять до основания. — Дышать-то тебе не надо вроде?... — с хмельным удовольствием Дотторе зажимает корни моих волос, водя по всей длине с той же остервенелостью, с которой другие люди бьют голову о поверхность стола, к примеру. А я просто сижу на коленях и смиренно принимаю плоды своих решений. Мне очень хочется осуждать его, плеваться ядом, кричать о своём гневе на весь мир, но в голове только равнодушный докторский глас, привыкший к подобным истерикам: "Ненавидь кого угодно, да себя прихвати". Мысли где-то далеко, не между ног Дотторе, не в прихвостнях Царицы, а дома... но... где мой дом? Павильон Сяккэи? Или пробегает робкой зашуганной надеждой дворец сёгуна? Нежные руки создательницы, нет, матери, нежные материнские руки фальшивым, как и она и её творение, теплом дарят уют. Уголки губ тянутся вниз, на кукольном лице – оскал куницы, глотающей слёзы. И такую боль переживает кукла без сердца, но что же она скажет, когда обретёт его и почувствует настоящий, человеческий спектр эмоций? Чудные создания эти люди: двуличные и слабые животные, все до одного, а способны выдерживать такое... Закуривающий папиросу Доктор откидывает голову на спинку кресла и, наблюдая за причудливой формы дымом, констатирует: — Отвратительно. Он говорит в целом обо всём и обо всех. Возможно, даже о себе. Наблюдая за сегментами, можно много узнать о Докторе. В любом случае, надеюсь, в эту ёмкость он включил и меня. Дотторе, конечно, видит моё лицо, и я моментально жалею о вспоминании Вельзевул. Я ожидаю насмешек, упрёков в некомпетентно исполняемой работе, но он тольно собирает большим пальцем с моих глаз и щёк слёзы и... пробует их на вкус? — Поплачь ещё, авось, слаще станут. — его хихиканье заставляет меня скривиться и перестать рыдать. Доктор сонливо, даже нежно (?!) сжимает обрубки былой сёгунской "роскоши" на затылке и медлительно отстраняет от паха. Мой рот раскрыт в надежде нащупать языком воздух. — Хочешь спросить, чем это смердит? Это кислород, angelum meum ! — заливисто хохочет Дотторе, вновь заставляя взять до основания. В мягкий смех вплетается хрипотца, и из-за этой треклятой хрипотцы я чувствую, как что-то горячее скручивается между ног. В конце концов, утомлённый моей безнадёжностью в таком деле, он ставит меня на ноги и прижимает плоской грудной клеткой к столу. Ноги он мне раздвигает со знанием дела, будто делал это тысячи раз, и эта мысль, внезапно для меня, скатывается в горле тошнотой, будто мне противно от того, что не я первая, не я последняя. Когда Доктор отодвигает в сторону бельё, я предвосхищаю боль и отторжение организмом инородного объекта. Пусть мне будет больно, я заслуживаю. И больно действительно было. Есть такое восхитительное распирающее жжение, что при должной силе воли или желании, кому как повезёт, ты должна отползти от избранника в дальний угол до следующего раза. А я отползти не хочу и не могу. Я должна стать последней. И мой избранник не позволит мне этого, ибо разошёлся уже. За такой амплитудой вбивания меня в стол я забываю дышать, и Доктор слышит только мой сбивчивый слезливый шёпот, произносимый криво смеющимися над собой губами, искусанными вдоль и поперёк: "Как жаль-то порой, что была рождена...". И не хочу я быть уже человеком, не хочу иметь сердце. Просто хочу, чтобы эти чудесные мгновенья никогда не прекращались. А потом и под скальпель моего дорогого Иль Дотторе не стыдно будет лечь, пусть слепит из моих останков нечто по-достойнее. Я отвратительна. Он отвратителен. Люди отвратительны. Размашистая рука Дотторе что-то черкает по документу, положенном на деревянную подложку. Из-за спины раздаётся ласковое воркование: — Погоди, куколка, я записываю. Я бы задала вопрос, да только это, если честно, просто смешно. Существам недостойным он на глупые вопросы не отвечает. Доктор педантично достаёт член, вытирает его платком. Меня бьёт дрожь от резко нахлынувшего холода и не наступившего оргазма. Ноги затекли так, что сама я вряд-ли бы встала. Дотторе подпинывает стул к столу, садится и падает лицом мне на поясницу, царапая её маской. Болезненно ощущаю, как он пусто покусывает кожу, что-то обдумывая. Почему-то молчать мне становится так плохо, так уныло, что я хочу сказать хоть что-то, лишь бы в лаборатории пронёсся звук. — Я тебя ненавижу. Дотторе только смеётся, отмечая, как просто я это сказала, слишком ровно для моего характера. Сущность учёного не позволяет ему оставить это висеть в воздухе, и он с интересом подпирает подбородок кулаком. — За что? Я прикрываю глаза, отвечая первыми пришедшими на ум общими фразами: — Ты, наверное, самая жестокая и бесчеловечная сволочь, которую я только знаю. Ты менее всех нас заслуживаешь называться человеком. — но не менее меня. Вдруг Дотторе делает такое, чего я от него сейчас не ожидала ни в коем случае — он смеётся. И не саркастически, не наигранно, а так по-настоящему, искренне, что я напрягаюсь и хмурюсь. — Давно мне не бывало так весело, gratias doll, me fecit rideat . — он отворачивается, приподнимает маску и вытирает слезу с глаза. — Бесчеловечный, говоришь? Менее всех заслуживаю зваться человеком? А что в твоём понимании человек? Голос его из смешливого переходит на раздражённый и усталый тон, граничащий с гневом. — Доброе создание, синонимичное состраданию, любви ко всему живому? Да?! А что же тогда твои добрые создания не принимают инакомыслящих и сжигают их заживо, как принесённых в жертву младенцев, разоряют деревни, бросают своих детей, насилуют женщин? Человек синонимичен разве что куску земли с болезнетворными бактериями и парой полезных ископаемых, а человечество – большой грязной луже, дающей им шанс расплодиться. Тебе, как Предвестнице, стоило бы придерживаться этой точки зрения. Даже непробиваемо-тупой Чайльд это усвоил. Дотторе хватает меня за плечо и переворачивает лицом к себе. С придыханием и фанатичностью продолжает: — И это делает их людьми. Именно эта гадость делает нас всех людьми. Вот потому-то и нет "плохих" людей — все люди априори самые большие бляди на планете. Вот потому-то меня оскорбляет, что ты называешь меня нелюдем, имея совершенно неправильное представление о людях, проклятая ты кукла!! Доктор нависает надо мной, опираясь одной рукой, второй царапает меня острыми ногтями по позвоночнику. Он разочарованно шепчет, а я тянусь оледеневшими руками к его шее. Дотторе насмешливо тянет: — Всё ещё хочешь быть человеком, angelum meum ? Скажи мне, Скарамучча! — кричит он. Я поднимаю на него слезящиеся от восторга глаза и шепчу на лад молитвы Богу: — Нет. Теперь я хочу стать Богиней нового мира. Я буду топтать врагов, пока на земле не будут ходить только те, кто нужны нам. Дотторе хохочет. Люди страдают от собственной судьбы, покуда пылает пламя нашего мотылька, но скоро оно потухнет от рук моей создательницы, ибо она всё понимала. Мы с ней всё понимали. Она противостоит, а я лечу на свет.