Основная часть

Менестрель с ноготок Через тернии к звездам? Так? Так почему же? Почему я, раз за разом, все стремясь вверх или наружу, встречаю только тернии? Таков путь? Такова сила? Или это что-то иное? Тернии, тернии, тернии… они начинают уже колоть мне глаза. Колючки лезут в лицо, разрывают кожу, обнажают то, что внутри, и тащат это наружу. Я печально усмехнулся. В последнее время это все, что остается мне делать в своей камере, которую, по недоразумению, люди называют квартирой. У стены ютились, как будто стесняясь своей убогости, железная кровать с пружинным матрасом, большой старый шкап, набитый бесполезной убогой одеждой, пошарпанный холодильник, сейчас не наполненный даже на одну десятую, а обычно не наполненный вовсе, трехногий, с выточенной из большой ветки четвертой ножкой, старый, с обломанными углами стол. Общую картину дополняет некрупный сундучок, запертый на замок и прикрытый, что удивительно, чистой тряпицей. Он выглядел скорбно, словно он должен выполнять свое предназначение: защищать свое содержимое от внешнего мира, но все равно понимал, что, если придут те, кому действительно захочется его открыть, он подчинится этому желанию. У одной стены, в самом углу, стояла ржавая раковина с висящим над ней мутным зеркалом. Я опять издал какой-то полубезумный, визгливый и одновременно хриплый смешок. Меня забавляло это противоречие неодушевленного предмета. Напоминает меня самого. Предназначение… Боги… Какой же пафос… Да, предназначение, именно так. С детства мне предрекали роль в обществе, которую тяжело будет затмить. С пером в руке с рождения, стихи на устах… Ложь… Ложь… И еще раз Ложь… Безмерная, всепоглощающая, ввергающая в безумие, бессилие и… лень? Да. Пожалуй, именно так. Лень. Иначе же почему я до сих пор не могу выбиться в люди? Выйти из бесконечных долгов, вытянуть-таки это все. Почему я до сих пор не на заводе? Не на фабрике по производству машин, роботов, чего угодно? … Или же, может быть, это не лень? Не лень, а… А надменность, противоречие. Да. Противоречие. Я просто не мог просто взять и пойти работать на завод. Зачем я учился все эти годы? Тратил свои силы, свою молодость на эту глупость, если она не может дать мне то, что мне нужно? Встав, я вскользь коснулся рукой стены, голой и безучастно-холодной. Она была сера, вследствие того что на ней не было обоев, а штукатурка, неаккуратно нанесенная, создавала собой причудливые узоры, в которых, впрочем, не было ничего прекрасного или хотя бы красивого. Но они все равно напоминают величественные барельефы греческих мозаик, храмов, просто несколько более убогие, и не несущие никакого смысла. Как и моя жизнь, впрочем. Кажется, что она должна пестреть событиями, событиями яркими, запоминающимися, ну или хотя бы не такими унылыми как у меня. Убогие инструменты, убогая обстановка, убогие люди вокруг меня. Они с воодушевлением читают свои стихи в месте, больше похожем на помойку или наркоманский притон, потонувший в аскетизме, убогости и серости. Эти три слова… Они преследуют меня, заглядывают из-за плеча, или просто смотрят прямо в лицо. Они равнозначны и всегда вместе. Все эти юнцы или замшелые старики, с горящим взглядом и горячим сердцем… Ох, как они верят! Верят в то, что им предназначена великая судьба! Великая! Ох, как бы я хотел оказаться на их месте, или наоборот не хотел, чтобы не быть таким слепым глупцом. Но такая бессмысленная нега, манила и звала. Я лишь мысленно отмахивался от этого. Не для того я родился на этот свет, шел к по своему пути чтобы пойти за столь заманчивым пряником, который таит в себе лишь еще больший кнут, чем тот что есть сейчас. Оторвавшись-таки от стены, шатаясь словно от похмелья, я подошел к столу. Тут и там валялись какие-то клочки, обрывки, бумажки. Порождения моего творчества… Ха! Творчества! Скорее уж, моего помешательства. Исписанные ручки с изгрызенными помятыми кончиками, пятна чернил, пустые стержни от тех же ручек, мелкая пыль от ластика и карандашные опилки. В который уже раз я обреченно поворошил эту кучу в надежде на то, что внезапно ко мне придет озарение, что я внезапно увижу в своем старом произведении что-то новое, какой-то новый горизонт, который унесет меня за предел мечтаний. Пф… И спрашивается, какого беса меня дернуло стать писателем, стать поэтом. Все эти менестрели, трубадуры, герои, окруженные лирическим ореолом, как нимбом, но на самом деле представляющие из себя картонные, с поведением, которое задал их создатель, игрушки. Они имеют человеческие чувства, они даже таят в себе кусочек души своего создателя, но все же… Все же они просто игрушки, и они счастливы. А я жив, и даже не могу сказать, что рад этому. Я обращался к богу, и тут же отплевывался от глупых молитв, от еще одного пряника, еще более худого, нежели пряник сладкого неведения. Я тянулся к велеречивым политикам и отшатывался как ошпаренный от раскалённых добела поклонников и последователей этих самых политиков. Буде я встретил бы апостолов самого Христа, не были бы они столь убеждены в делах своего лидера как эти… Марионетки? Да, пожалуй, наблюдать за плясками марионеток со стороны куда приятнее, чем быть этой самой марионеткой. В итоге остановился на обществе таких же убогих, как я, таких же эгоистичных и таких же зачастую думающих только о себе индивидов. Поэты. Интеллигенция, цвет общества и сок искусства. Они обращали на меня внимание только тогда, когда я был им нужен или когда лез под самую руку. И то удостаивали они меня вниманием лишь вскользь, походя, будто был я позорным люмпеном, низменно просящим подачки. Возможно это и могло бы вызвать во мне злость, агрессию, или даже вывести из себя. Если бы мне было просто космически на них плевать. Они были просто теми, кто был мне нужен сейчас. Если же мне покажется что без них я получу больше выгоды, то я, тихо сказав «adieu», покину их в тот же момент, словно испарившись из их жизни. Кого другого такой эгоизм как минимум покоробил бы, мне же сейчас уже было безразлична честь, дружба, какие-то заветы, обещания и моральные устои. Что уж говорить тут и сейчас, когда я сам работаю презренным мусорщиком на четверть ставки. В работе этой была масса плюсов, я мог среди мусора отыскивать вещи, полезные мне, или которые я хотя бы мог сдать старьёвщику за гроши, также во время работы я был предоставлен себе и не загружен умственно, что позволяло мне размышлять, думать, что-то придумывать у себя в голове, и наконец, я получал те гроши, которые мне платил подрядчик, и на них я мог хотя бы оплатить коммуналку. Над столом висел один единственный плакат: прямоугольный листок бумаги, с нанесенным на него рисунком. На нем был изображен молодой человек с одухотворенным, твердым и грубым в своих чертах лицом, крупным и угловатым телом, в хорошей на вид одежде, и с неописуемым выражением смешанных чувств на лице. Оно выражало, как по мне, и ужас, и решимость, и злость и массу других, более тонких, но не менее важных чувств. Вы спросите: что же его так напугало? Ад. Он находился в аду. Безразмерная локация, находящаяся за его спиной, была окрашена в фиолетовые цвета, перемежаемые алыми и синими пятнами так, что на изображение порой было тяжело смотреть. В ней не было острых углов и чего-то подобного, но оно буквально кололо глаза, их хотелось протереть, убрать из поля зрения, и больше никогда не смотреть. На нем не было бесенят, чертов, и прочих богомерзких тварей, коими их рисуют все художники мира. Были лишь угрожающие, ввергающие в дикий страх тени. Тени двигались, следили за человеком, смотрящим за ними. У них были очертания и их не было одновременно, в один момент казалось, что у них горят красным глаза, а в другой раз — сверкают белизной острейшие зубы, высовывающиеся из алой пасти, но протрешь глаза, и нет ничего подобного. Я как адекватный и здравомыслящий человек естественно приписывал все это своему воображению, но порой мне было страшно засыпать с этим плакатом в одной комнате. Но я не мог избавиться от плаката, он притягивал мое внимание, пугал меня и отталкивал одновременно, и я попросту не знал, что делать. Он манил своими фиолетовыми цветами, гипнотизируя и погружая в столь же красочные грезы, но уже внутри моего разума. Вот и сейчас я поднял голову, словно убеждаясь, что этот самый плакат все еще висит здесь. Тени на нем стали почти прозрачными, даже отчасти испуганными, если можно назвать испуганным то, что даже не является живым. Я уронил голову на стол и закрыл глаза. В голове опять роились странные и страшные мысли. От простой мысли: «А что я сделал вообще, зачем я родился, зачем рос.» До: «А зачем вообще все мы здесь?». Я глубоко вздохнул. Глупо. Глупо, глупо и еще раз глупо. Зачем задавать себе вопросы если не сможешь дать себе ответ, который удовлетворит тебя, или хотя бы потешит твое самолюбие? Пусть я сейчас скажу себе — Я очень добр и честен с собой, я всегда, когда мог помогал всем, кто был также, как и я в положении изгнанника, парии. Я мог бы сказать, что я, дескать, родился чтобы прийти к цели, которую выбрал для себя в детстве. А мог бы опять сказать и то, что жизнь — это ложь и матрица, которую мы рисуем для себя, день за днем. Я безумно захохотал. Визгливо, с придыханиями, буквально задыхаясь от порывов смеха. Я упал на пол, содрогаясь от ударов, все еще хохоча, я пытался успокоиться и никак не мог это сделать. Холодный пол охладил мой приступ, и я, утирая слюну, сел прямо. Пытаясь отдышаться, я начал говорить с придыханиями и вздохами: — Да… — Я сделал очередной глубокий вдох. — Да… Мы счастливы своей правдой, мы счастливы, когда знаем, что правы, что идем в правильном направлении. Что нашим потомкам не придется исправлять за нами. Каждый видит жизнь по-разному, видит так, как того хочет сам, или как того хочет человек, управляющий им. И сейчас… я глубоко вздохнул — сейчас я не вижу себя… Я торопливо поднялся на ноги. Подошел к раковине. Холодная вода освежила мое лицо и мое сознание. Я сдернул с сундучка кусок ткани, при этом вытерев руки ею. Аккуратно снял с веревки, висящей на моей шее, ключ и вставил его в замок сундучка. И начал поворачивать его. Замок не скрипел и поворачивался быстро и мягко. Спустя всего четыре поворота крышка чуть приподнялась, открываясь, я распахнул ее на полную. В сундучке лежали все мои скромные ценности. Немного денег на черный день, парадный костюм, запечатанный в полиэтиленовый пакет, пара фотографий в рамках, несколько книг, документы, и прочая, прочая, прочая. Мой взгляд остановился на том, что я искал. Зеркальце. Довольно крупное, на ручке, и с узором листьев плюща по краям. Я положил его на подоконник и вернулся к сундучку. Мне оставалось найти лишь одну вещь. Я поворошил лежащие в сундучке вещи, и рука сразу же наткнулась на то, что я искал. Нож. В деревянных, красиво выделанных вручную ножнах, бритвенной остроты и с аккуратной, красивой ручкой. Я облокотил зеркальце на окно. Схватил поудобнее нож, и начал творить ужасные вещи. Я вспорол себе щеки от одного края губ до самой скулы и с другой стороны также. Я не чувствовал боли, лишь текущую по лицу кровь. Еще раз взглянув в зеркало, я увидел просто адскую, ужасную улыбку мертвеца. Скорого мертвеца. Снова перехватив поудобнее нож, я вогнал его себе в сердце, прямо в сердце и провернул его. Я почувствовал, как мое тело наливается свинцовой тяжестью и одновременно чудовищным холодом. Я упал. В последние секунды и видел перед собой лишь потолок, серый и убогий, каким он и был всегда. А потом мои глаза залила кровь, все еще текущая из распоротых щек, и я потерял связь с реальностью, что сковывала мою жизнь, с самого моего рождения… *** Я очнулся резко, мгновенно открыв глаза, и вперился в потолок, уже ставший мне родным. Медленно, опираясь на руку, я поднялся в сидячее положение. Некоторое время я пытался хоть сколько-нибудь хорошо объяснить свое нынешнее положение. Последний час, а может даже и два времени просто выпали из моего сознания. Понять, как я очутился на полу, рядом с открытым сундуком, и с ножом в руке, мне было настолько сложно, что я даже почувствовал очень болезненную резь в области затылка. Но потом, встав, и, словно индейский разведчик, осмотревшись вокруг, я обратил свой взор на тот самый плакат, который уже множество дней тревожит мою душу. С него все также таращилось на меня невидимое, но чрезмерно ощущаемое, нечто. Пробежав взглядом по, до боли знакомому пейзажу, и отметив отсутствие изменений, я отвернул взгляд в сторону. Но тут что-то заставило меня вернуться. Внезапно появилась какая-то безумная тяга, желание посмотреть туда. И, опять взглянув туда, присмотревшись получше, я заметил, что в одном месте, где сливались, переходя от одного цвета к другому, разноцветные пятна, там они были преимущественно синие и фиолетовые, проявлялись пятна куда меньшие по сравнению с остальными на плакате, но куда более насыщенные по цвету, их я раньше не замечал. Или их не было. Несколько раз протерев глаза, и столько же раз убедившись в наличии этих пятен, я подошел к этому месту и колупнул одну из этих багровых отметин ногтем, я также заметил, что края их были рваными, в отличии от остальных. Так вот, колупнув пятно, я удивленно, ошарашенно воззрился на кусочек бурой, явно природной, субстанции. В голове мелькнула мысль о том, что это кровь, но здравый смысл отказывался воспринимать это. Я попятился назад, все также смотря на этот кусок субстанции. Я повернулся к раковине, с намерением смыть ее в раковину, и в ужасе вскрикнул, взглянув в зеркало. От кончиков губ, до самых скул протянулись два неглубоких, но явных, шрама, образовавших некое подобие улыбки. От волнения и страха я упал на пятую точку, руки мои метнулись к этим шрамам в надежде на то, что это лишь причуда зрения, и не более того, но, лишь дотронувшись до лица, почувствовали эти шрамы. Я проводил пальцем то по одному, то по-другому и не мог остановить столь бессмысленное действие. В безумных попытках я делал это и делал, не останавливаясь, в течение десятка минут. Но я все-таки остановился и подошел к раковине, и все лишь для того, чтобы понять, что все эти десять минут я водил по своему лицу тем самым пальцем, на котором лежал кусочек субстанции, и теперь оба моих шрама окрасились в красное, превратив доселе безобидную улыбку в кровавый оскал. На дрожащих ногах я подошел к раковине, и таки плеснул себе в лицо горсть воды. Теперь кровь, а я уже не сомневался в том, что это именно кровь, растеклась по всему моему лицу, но вторая горсть воды окончательно смыла ее. Разум чуточку прояснился, голова посвежела, но теперь надо мной висело какое-то тягостное ощущение опасности, которое внезапно заставило меня повернуться к злосчастному плакату, чтобы увидеть тени, в который раз скалящиеся на меня, и на парня, чье лицо как будто бы даже ставшее еще более отчаянным, похудевшим и уставшим. Так я и стоял, боясь того, что всего лишь на секунду оторвав взгляд, я пробужу ото сна зло, живущее там, только и ждущее того как я отвернусь. Какое-то осознание заставило меня коснуться левой стороны груди, ровно там, где находится сердце, прямо через футболку. Но пальцы наткнулись лишь на прореху в футболке, прошли в рваную дыру и коснулись шрама, схожего с тем, что остались на моих щеках, но несколько более округлому, и крупному. Мозг кольнуло смутное воспоминание как именно я получил этот шрам, но было оно настолько смутным, что я так и не вспомнил, как это произошло. Никто не мог пролить мне свет на эту тайну, а логически в тот момент я не мог до этого дойти. Ни то, как я неожиданно оказался на полу, ни нож, все еще лежащий рядом с распахнутым настежь ларем, не наталкивали меня на эту мысль. Лишь все большую угрозу, какую чувствуешь только лишь какими-то глубинными, дикими инстинктами, источал плакат. Мне хотелось бросить все и лишь следить за ним, чтобы никто и ничто, буде оно живое, мертвое или какое-либо другое, не вышло оттуда. Но потом я понял, мой взгляд никак не сможет ему помешать. Никак. Это я понял куда как отчетливо. Сейчас, стоя здесь, посреди комнаты, моей комнаты, я чувствовал себя беззащитнее самого беззащитного и невинного ребенка. Инородное присутствие настолько сгустилось вокруг меня, что дыхание сперло, я закашлялся. Ноги не держали меня, словно на меня навалился сразу весь вес нашей атмосферы, и я сел на пол. Перед глазами повис туман, загораживающий все, но я все равно, с безумным рвением возвращал взгляд на то место где, по моей памяти, должен был висеть плакат. Минуты, проведенные так, показались мне удручающими, ужасающими часами, но главный ужас начался потом. Если до этого присутствие чужака лишь сгущалось, то сейчас, прямо перед моими глазами, оно обретало самость, конденсировалось и принимало очертания. Это мерзкое, пугающее зрелище завораживало, притягивало к себе взгляд так же, как и богомерзкий плакат. Сначала глядя на это, могло показаться, что некая сила, невидимая, но могущественная, используя вместо спиц собственные когти, а вместо нитей пространство, плело запутанную паутину образов, мыслей, при возникновениях которых в моей голове происходила какофония чувств и мыслей. И был поток этот столь беспрестанным и тяжелым, что разум мой, доселе трезвый и свежий, начал погружаться во тьму, в бессознательность. Сила почувствовала это. Одной из своих когтей-спиц она поддела меня за шкирку, и тряхнула так, что из меня чуть душа не улетела. Кое-как пошевелив рукой, и нашарив холодный камень пола я немного успокоился. А действо тем временем набирало все более зловещие обороты. Вот уже перестала быть видимой паутина пространства, и на ее месте начало возникать некое существо, доселе не виденное мною, но безумно что-то напоминающее. Смотреть на него было безумно тяжело, и не только из-за все нарастающего давления на мой разум, но и из-за самой природы этого существа. Смотря на него одну секунду, я видел его, но стоило лишь мне чуть-чуть поменять направление моих глаз, как оно пропадало, приобретая смутные очертания тени. И вот наконец существо это приобрело полную свою физическую устойчивость и установилось в моей комнате. Возможно, мне показалось, но на лице его играла радостная улыбка, даже, скорее, улыбка облегчения, которую ни с чем не перепутаешь. И я догадывался, отчего он так счастлив. Наиболее всего, этот странный пришелец напоминал мне обычного человека. Кожа чуть более темная, покрытая довольно плотной щетиной черных волос. Голова показалась бы лысой, если не считать всю ту же щетину темных волос, которая, по-видимому, покрывала все его тело. Конечности его отличались четырехпалостью. Восемь пальцев рук, восемь пальцев ног, и темные, плотные когти на каждом из них. Грудь широкая и имеющая на себе несколько хитиноподобных щитков, повторяющих очертания мышц, мерно двигалась в такт его дыханию. Чресла его скрывала повязка, наиболее напоминающая килты шотландцев, но состоящая как будто бы из отдельных лепестков плотного, хитиноподобного материла. При движении этих лепестков слышался тихий скрип. Лицо его напоминало овальную маску, с полными ярко-алыми губами, крохотным, сильно вздернутым носом и крупными белыми глазами с крохотными зрачками. И спустя всего десяток ударов сердца эти глаза обратились на меня. Губы его исказились в кривой, презрительной улыбке, в которой, впрочем, было что-то обезоруживающее, доброе, чего нельзя ожидать от столь ужасного существа. Оно, карикатурно размашисто и притворно приблизился ко мне крадущимся шагом. Опять-таки карикатурно наклонившись надо мной и уперев руки в бока, оно произнесло: — Ну, что ты? — голос существа оказался на удивление приятным, этот мягкий тенор так и располагал к себе. Фразу эту он произнес на удивление искренне, как будто бы и правда интересуясь моим состоянием. И видя, как бегают мои глаза, к его лицу и по сторонам, он продолжил. — Не узнаешь. Ну да, ну да, ничего удивительного, — это он уже произносил с безмерной едкостью и колючестью, видимо, огорчаясь внутренне чему-то своему. — Кто ж сам-то узнает своих демонов. — Он уселся прямо на воздух как на стул и положил ногу на ногу. — Всем нужно «озарение», чтобы к этому прийти. И актерски подмигнув и отчетливо покосившись в сторону шрама на груди, сказал: — Ну или просто умереть. — Он расхохотался. Смех его был столь же приятным, как и голос: громким, разливистым, но было в нем что-то жуткое, от чего хотелось бежать как можно дальше. Он так и сидел несколько минут, не собираясь продолжать разговор, весело посматривая на меня, прижатого к стене страхом, и вокруг на предметы моего быта, и покачивая иногда головой словно осуждающе. Но вдруг, подскочив, как резиновый мячик, и, снова смеясь, прошелся от одной стены к другой прямо передо мною и язвительно произнес: — Вы, батюшка, категорически меня расстраиваете. — Он подошел к ларю и, взяв в руки нож, стал с брезгливым выражением лица рассматривать его. — Раньше времени уйти вздумали! Ан нет! Нетушки! Я ж вам как отец родной, а вы так грубо бросить меня решили! — Я… — пересохшими губами прошамкал я. — Я, я, я, — весело прокричал он. — А еще что-нибудь изволите знать, батюшка? — Ты… — опять попытался выразить свои мысли я. — Я. — Самодовольно сказал демон. — Самый кудесный, самый лучший и при этом самый несчастный. — Произнося последнюю фразу, он изобразил на своем лице наигранную грусть и пустил слезу. — Никто меня не любит, никто не ценит, пойду-ка умру! — Сказал он и театрально упал, изображая смерть. Полежав так пару секунд, он поднялся, демонстративно отряхивая с себя невидимую пыль, и уже с обиженным лицом сказал: — А сам разобраться не пытался? Думаешь: «Ой! Сейчас уйду на небеса, так бог во всех моих проблемах разберется и в рай пустит, где я буду тысячу лет отдыхать!» А я что буду без тебя делать? — Актерски обратившись ко мне, задал он вопрос. — Ты… Демон!.. — Ну уж не бабушка твоя покойная! — взмахнул руками он -Что ж ты такой непонятливый то. Раньше как-то побыстрее соображал. — Сказал он, задумчиво почесывая затылок. — Смерть тебя испортила. — Что?.. Что ты хочешь? … — прохрипел я. — Чтобы ты здравствовал и процветал! — тоненьким голоском, натянув на голову черный платок, тут же материализовавшийся в его когтях, пародируя монашку, пропел он. Но тут же посерьезнев, строгим голосом сказал: — Ты меня пойми правильно, я ж не чтобы потешаться тебя оживил, я тебе шанс дал! На исправление! Думаешь часто такие шансы демоны дают! Радуйся! Только знай! Что накладываю я на тебя проклятие! — Все более горячно говорил он — Умрешь ты! Если не примиришься со своими демонами, и не признаешь, что твое самоубийство было глупейшим решением твоей жизни! А коли позабудешь ты это! Коли разочаруешь меня! Так я уж напомню тебе! Душу вытащу! И развернувшись на одной пятке, он взорвался, распавшись на множество разноцветных нитей, которые тут же начали исчезать. Секунда — другая, и вот уже пропали все признаки присутствия здесь иноземного, злого существа. Нож лежал все на том же месте, где его оставил я, как и все остальное, но плакат, доселе безмятежно находившийся на стене исчез, не оставив после себя ни следа. Взглянув в зеркало, я не смог обнаружить ни следа давешних шрамов. Дыра, оставленная ножом в футболке, осталась, но запустив в нее палец, я не нашел круглого шрама. По всем признакам это напоминало какое-то помешательство или глупую шутку сознания надо мной. Но я верил и верил крепко, уж так напугало меня это происшествие, что принял это за реальность и решил последовать совету демона. Внутренне подивившись несуразности и безрассудности этого решения, я смирился и спокойно закопал это воспоминание в глубинах своей памяти, и продолжил жить как ни в чем не бывало. *** Всего спустя два месяца я находил себя крайне довольным жизнью, несмотря на все трудности, пережитые мной за этот период, выйти за рамки своих возможностей, способностей и привычек было отрезвляюще. Глупые мысли не переставали меня тревожить, но теперь они воспринимались скептично, и даже мысли о моем восприятии и предназначении не трепали мою душу, а лишь направляли к лучшей жизни, они намечали мне цель, и я достигал ее, как бы самонадеянно это не звучало. И вот, по своей новой, пижонской, и чересчур уж выпендрежной привычке, которую, впрочем, я не мог уж сдержать, я просиживал лишние деньги в кофейне под открытым небом, аккуратно отхлёбывая горячий чай и любуясь на толпы людей, в праздности выходного дня шатавшихся по центру города, почувствовал внезапное и уже знакомое ощущение тяжести. Это чувство перемешивалось с чувством опасности и порождало коктейль ощущений, похожий на мое состояние во время давешнего происшествия с демоном. Меня буквально придавило к креслу, в котором я сидел, и хоть внешне вокруг ничего не поменялось, что-то заставляло меня испуганно озираться по сторонам, навлекая на себя странные взгляды прохожих и людей, сидевших вместе со мною в кофейне, за соседними столиками. Людей ли? Лишь чуточку присмотревшись, я понял свою ошибку. Лица людей вокруг представляли из себя знакомую мне физиономию пресловутого демона. Все те же большие глаза, все та же щетина, темная кожа и крохотный нос. Сотни круглых глаз пялились на меня со всех сторон, будто бы изучая меня как какую-то необычную мушку. Один из сидящих рядом людей-демонов поднялся со своего места, и медленно, лениво, с чувством собственной значимости прошагал ко мне. — Ну что? Помнишь уговор? Вижу, помнишь, — улыбнулся демон, он повторил свой трюк, сев на воздух, как на стул, и закинув ногу на ногу — Ты меня порадовал, надо бы к тебе почаще заглядывать, просто загляденье — И, увидев, как меня пришибло при его словах, он расхохотался — Хорошо, хорошо, коли хочешь, так я тебя прямо сейчас и покину. — Сказав, он подмигнул мне, и перед глазами почернело. *** Очнулся от того, что кто-то сильно тряс меня за плечо, и, открыв глаза, я обнаружил стоящего перед собой того самого человека, тело которого позаимствовал демон. Он настойчиво дергал меня за плечо, тихо и настойчиво что-то приговаривая, прислушавшись, я услышал: — Да черт возьми, очнитесь, что ж такое происходит, о ч н и т е с ь. — И еще раз дернув меня за плечо, увидел, что я открыл глаза и внимательно внимаю его словам. Он покраснел, будто бы смутившись, и все тем же тихим тоном сказал, что ему показалось что мне стало плохо, и он решил проверить мое состояние, когда я и впал в беспамятство на несколько секунд. С серьезным лицом выслушав его я сердечно поблагодарил этого мужчину, и вернулся к своему чаю, который к моему удивлению стоял на столе, и даже почти что не остыл. Допив чашку, и оплатив счет я встал из-за стола и пошел куда глядят, и куда ведут мои ноги, с веселой улыбкой рассматривая людей вокруг…