Х.

***      «Что бывает после смерти?» — однажды он уже задался этим вопросом. «У человека или животного есть несколько путей», — уже сейчас отвечал Егор. «Лично я в загробную жизнь не верю, хотя призраки и прочая мистическая хрень идёт в разлад», — когда он спросил Джона, тот дал ему именно такой ответ. Писатель, живший бок о бок с вампиром, несколько лет боровшийся с нечистью и той самой «мистической хренью» — и не веривший в загробную жизнь!       Линчу это тогда показалось смешным.       «Попробуй однажды представить настоящее ничто», — заметив улыбку друга, Джон попытался объяснить свою позицию. «Ведь если ты представишь темноту, то ты уже что-то представляешь. А «что-то» — это не «ничего». Или, например, касательно сна...» — Линч внимательно слушал, но над своим ответом даже не думал. У Егора его просто не было, — «...ты же почти мгновенно просыпаешься и не можешь вспомнить, как засыпаешь. А представить этот миг очень тяжело!» — писатель вскинул руки в поддержку своим словам. «Это буквально ничего. То есть... в определённый момент тебя просто не будет», — последовал тяжёлый вздох, и Джон смиренно опустил голову. Рассудок от этих размышлений наполнялся жуткими картинами. «Смерть представлять вообще страшно. И тяжело. Чем больше ты о ней думаешь, тем тяжелее жить. В конце концов, мы просто исчезнем из истории, как глава затеряется в книге, ведь в ней не присутствуют важные для сюжета детали».       Джон не спросил, как на этот вопрос ответил бы Линч. И журналист, даже если бы его спросили, вряд ли смог бы что-то придумать. Скептицизм и вера в нём уживались поровну.       «И всё-таки, после смерти есть два пути», — продолжал размышления у своего мёртвого тела Егор. «Даже три, смотря у кого какая вера».       Вера. Вера — очень смешное слово по его мнению. Люди во что-то верили и думали, что правы. Люди ошибались и верили вновь.       «Есть люди, ни во что не верящие. Их рассудок — компьютер, и когда подойдёт время умирать, их просто выдернут из сети электропитания. Это не темнота, это простое ничего и никогда. То, что людям не удаётся представить, но то, во что они искренне верят. Странно, да?» Егор улыбнулся, положив голову на плечо Джона и застыв в таком положении; вспомнил, как когда-то в детстве он так же сидел с Лили.       Если бы его видели, как он бы сейчас выглядел? Прозрачная копия тела на деревянном столе? Искажённая гримаса бесчеловечной формы? Или он — журналист Егор Линч?       «А есть, Джон, люди, верящие в вышнее», — Егор взмахнул перед ними левой рукой, обвёл всю комнату. «Их рассудок — вокзал. Они топчутся на заснеженных перронах по окончании срока годности, ждут своего поезда или автобуса, приезжающего за ними. Кто-то попадает в рай, кто-то в ад, кого-то религия отправляет куда-то дальше и глубже или выше. Пусть этот вокзал только на одного человека, он для каждого свой, да и не все могут оплатить хорошую поездку. Впрочем, и тут цены и адреса достаточно колеблются». Эта идея оставалась самой конспиративной, развитие продолжилось бы до какого-нибудь утра. Или как он теперь воспринимал время? Так же? Иначе? «Третий вариант прямее второго, но обширнее первого. Рассудок такого человека — оборотень. Они верят в призраков и тварей, в ёкаев и прочих духов, в мистических зверей, а может и вовсе живут по установкам Сансары. Все эти хитросплетения собирают собой довольно изящную косу без выбивающихся прядей. После смерти их образ просто меняется. У них, вопреки вере, души нет, только тело изменяет свои свойства».       Линч оглядел свою руку, попробовал сквозь неё рассмотреть окружение комнаты. Расплывчатое изображение — всё, что удалось получить, сколько бы журналист ни щурился. Посудив по своему обличию, он оставался приверженцем третьей теории, хоть и не верил в неё до конца.       Фантомная боль в груди ещё оставалась, и, приняв волевое решение покинуть комнату с трупами, живым и мёртвым, вышел на улицу. Джон только дёрнулся на месте от заскрипевших дверей, которые Линч по своей человеческой привычке попытался открыть. За пределами бани холод — без изменений, такой же далёкий и пожиравший. Пробоины в снежном покрове тут и там, его кровь у крыльца. Егор немного потоптался по ней, не оставив и следа, и так же обречённо, голосом хилого ветра, вздохнул, собираясь обратно к Джону — прочь от красного снега.       «Смерть — это состояние человеческого рассудка», — когда-то пришло ему в голову. «Человек умирает, и последнее, во что он верит, становится его пристанищем. Верит в пустоту — исчезает в пустоте, верит в ад и рай — попадает в ад или рай, верит в призраков и нечисть — становится призраком или нечистью. Вариантов довольно много».       Позже он решил оформить эти мысли как статью. Линч провёл ночи дискуссий с самим собой — и верил всё то время только в кофейное спасение — но к логическому концу так и не пришёл. «Я хочу заключить, что смерть — явление уникальное и, парадоксально, являющееся возможностью всех вещей в мире, подверженных не менее странному феномену, как «жизнь». Во всех странах мира, древнего и нового, кто-то верит в богов и думает, что после смерти есть какой-то эпилог. Люди изучают смерть, но никто не знает, что будет после смерти».       Линч, отбив основной текст двумя многоточиями, добавил внизу подпись: «Смерть — не вещь, о которой нужно думать, но вещь, о которой нужно задуматься». На успех не шло, а он, в конце концов, решил, что просто отвечал сам себе.       Только он уже умер. Умер быстро, но в муках. И сейчас это всё не имело смысла, но вопрос его интересовал, как живого. Линч не получил ответ, но в своих рассуждениях смог поставить точку; да и человечество, как бы ни старалось, не получило бы ответ ни за что и никогда. И этот вопрос — довольно интересный парадокс, или загадка, или ошибка, баг мозга, или что-то анти- или просто научное. Что-то, что не имело ответа просто по факту невозможности его получить любым из известных — или не очень — путей.       «Что же бывает после смерти?» — ничего, одновременно являвшееся всем.       «Нет ничего страшного в том, что я умер». ***       Мрачное выражение лица, глаза опускает в пол, руки в замок — опирается на них, очки сползают на кончик носа. Джон встаёт со скамьи, медленно шагает к столу, а в голове роем мух носятся бешеные мысли, не поддающиеся формулировке во что-то целостное. Линч идёт за ним, но мыслей нет, как и его самого, только необъяснимая сила тянет вслед за другом. Джон вкладывает свою руку в чужую, остывающую, и ответа, ожидаемо, не следует — а на что он надеется? Писатель наклоняется к Линчу, и Егор краем глаза видит падающую на свою щёку слезу, как в замедленной съёмке скатывающуюся вниз, на деревянный стол, пропитывающийся венозной краской. Наверняка, если тепло уйдёт — а оно это точно сделает — разбитые о него слёзы замёрзнут.       Вокруг снег, никого нет. Будет хорошо, если они вообще смогут уехать, или вот-вот что-нибудь спасёт его семью, как Линч, будь он живым. Но...       ...на стекле окна морозные узоры рисуют не трёх, даже не двух...       ...отражается только Джон.