Вне стен забора

Тусклое октябрьское солнце пробивалось сквозь плотные грязные шторы, отбрасывая косые лучи на неровный пол спальни парней. Здесь пахло сыростью и предстоящим одиночеством, настолько долгим, что легче уж было бы умереть. Кровати, выставленные вдоль стен с ровными, даже слишком, промежутками, напоминали заранее подготовленные гробы, которые были сделаны не по размеру большинству мальчишек, костлявых и маленьких. Возле одной из таких кроватей стояли сразу трое. Двое были одного роста и почти ничем не отличались: одинаково смольные волосы, прилизанная к большим лбам челка, бледная-бледная кожа, покрытая везде россыпью веснушек и родинок. Одинаковая мешковатая одежда в виде длинных грязно-бежевых рубашек, рукава которых полностью закрывали маленькие ладошки, длинные брюки со слишком сильными подворотами около лодыжек, чтоб ненароком не зацепиться за ткань при ходьбе. Третий же на их фоне казался почти великаном, с непропорционально большими ладонями и длинными ногами. Он был одет немногим лучше, но его одежда казалось намного чище и аккуратнее. — Ло-оре-енцо-о! — пронзительно выл один из мальчишек, цепляя старшего за рукав рубашки и оттягивая на себя. Можно было подумать, что он вот-вот заплачет, затопает ногами, а на самом-то деле мальчишка едва не хохотал от какой-то переполнявшей его радости. Дети всегда так радовались, когда до их маленьких ушей долетали слухи от взрослых, а еще лучше, если один из взрослых сам им рассказывал, и Лоренцо подозревал, что оба мальчика как раз-таки услышали что-то насчет него и теперь пытались выведать, правда это или нет. — Лоренцо, прекращай молчать! Я с тобой говорю, Лоре-енцо-о! Второй мальчишка, до этого молчавший, захохотал: — Не скажешь, так мы к Сильвие пойдем и выдадим, что ты ее любишь! — заугрожал он шутливо, переминаясь с пятки на носок. Эти двое мальчишек было братья Морено, славившиеся большими ушами и незамолкающими ртами, из-за всякий старший, намереваясь передать другому какую-то важную информацию, или уводил его в сторону, или внимательно оглядывался по сторонам на наличие «крысят», как их прозвали меж собой. Основной их задачей было разносить новости между малышами (по существу именно братья Морено возглавляли все комнаты, в которых жили дети младше одиннадцати. Им же было по двенадцать), которых интересовала жизнь старших. Конечно, старшие никогда на них не злились, лишь смеялись и трепали по темным головам, шутливо отчитывая. — Так это же неправда! — удивился он, склонив голову набок. Оба брата почти синхронно скрестили руки на груди и выпалили: — Какая разница? Она поверит! — так уверенно и звонко, что Лоренцо мысленно испугался их пылкости. Они же такие, что в самом деле пойдут и скажут, а Сильвия… Она же такая доверчивая, конечно клюнет, и тогда пиши-пропало: до конца жизни будет припоминать, даже если узнает, что это было неправдой. — Ну так что? — спросил один из них спустя небольшую паузу, хитро сощурив глаза. — Ладно-ладно! Ваша взяла. — Лоренцо обезоруженно поднял руки вверх. — Спрашивайте, только тише. Если вдруг ведьма услышит, то я вас сдам с поличным. — Вместе с нами сам же и получишь! — воскликнул один из них, но тут же притих, весь сжался и подошел чуть ближе к Лоренцо, до смешного выгнув брови домиком. Он смотрел на них, хотя думал о ведьме: ведь в самом деле, старая карга может заявиться без какого-либо приглашения в спальню, а если вдруг увидит двух малышей… — А правда, Лоренцо, правда, что вы собираетесь… — один из братьев выдержал паузу, словно интригуя. — Сбежать сегодня ночью из приюта? Ты, Антонио и… — Сильви-ия-я. — закончил второй, хихикая. Похоже, задумка о «влюбленности» Лоренцо все еще постигала его маленькую голову. Впрочем, тот был не против, потому что пока это не переходило рамки приличия. И оба уставились на него с таким вниманием и ожиданием, что невольно создавалось ощущение раскрытия какого-то земного заговора. Для старших «побег» был обыденным: почти каждый месяц они собирались небольшими группами по два, три, иногда по четыре человека, и убегали наружу. Вне ворот было красиво по рассказам одних, другие же говорили, что натолкнулись на своего рода «неудачи», из-за которых приходилось в скором времени возвращаться. — Конечно правда. Этот месяц наш! — счастливо хлопнул он в ладоши. Дело было в том, что наружу между собой выпускали только после определенного возраста, но даже тогда нужно было стоять свою очередь. И каждый старший ждал своего первого месяца больше, чем день рождения. Экая же гордость — наконец выйти наружу, а не гулять по выгоревшему дворику! — Только вы никому ни слова, это священная тайна между нами, старшими. Маленьким ушкам такое слышать запрещается, но вам я доверюсь, потому что… Краем уха Лоренцо заслышал приближающиеся шаги и начал быстро реагировать: вскочив с кровати, он грозным шепотом сказал братьям лезть под нее и быть тихими настолько, чтоб проползающий мимо их длинных носов таракан не смог их услышать. Морено, побелевшие до корней волос от страха, синхронно засуетились, упали плоскими животами на пол и поползли в указанное место, все время оглядываясь на дверь и дрожа, как осиновые листья. Сам Лоренцо принялся судорожно поправлять покрывало на кровати, сгреб весь мусор с личной тумбы и торопливо запихнул в один из ящиков. Только-только исчезли темные макушки в беспроглядной тьме под кроватью, как в спальню влетела с широкой ноги воспитательница, или — в простонародье — ведьма. Старая, скрюченная, ее кожа издалека отливалась зеленоватым, мертвецким оттенком, а нос до странного закручивался книзу, образуя почти ровную дугу. Из-под сморщенных от тяжести времени век проглядывали голубые глаза, пронзительные и всезоркие, умевшие найти любой прокол, любую неосторожную фразу, за которую можно было бы вдоволь разругаться. Некогда рыжие волосы тронула седина, в основном на висках (нередко она говорила, что через виски у нее выходят все нервы, оттого и теряют яркость ее роскошные локоны). — Кальдерон. — прохрипела она, застряв в дверном проеме: заграждала любые пути к отступлению (если бы только Лоренцо не решил бежать через окно третьего этажа). — Где оба Морено? — С чего бы мне знать, где находятся младшие! Я же не их батюшка, чтоб следить. — беззаботно пожал он плечами, а после, подумав, добавил. — Сеньо-ора. — ведьма нахмурила неухоженные брови, смотря так злобно-пронзительно, что еще секунда и точно проткнула бы в нем зияющую дыру. Конечно, ей лишь бы найти крайнего, дай только повод, вот и присматривалась к нему, чтоб, если что, свалить все на его плечи. — Я чую, паршивец, что ты опять что-то скрываешь. — она сделал пару шаркающих шагов навстречу, и братья под кроватью почти слышимо вздрогнули, замечая со своего угла обзора скрюченные ступни, облаченные в совсем новую обувь. Надо отдать должное Лоренцо: сегодня он держал себя ровно, никак не выказывая признаков, по которым можно было бы уличить его в обмане. Он легок и светел, каким бывает абсолютно всегда. — Выпотрошить бы тебя да вывернуть наизнанку, чтоб точно знать, какие гадости ты в себе таишь. Не может быть такого, чтобы ты не знал чего-то о грызунах. О них всегда все знают, их всегда видно, и ты их видел! — Не видел. — гнул свою линию Лоренцо, которому уже начинало надоедать находится под таким пристальным взглядом. Ведьма всегда такая настырная, такая наглая, что аж воротит наизнанку. Не каждому удается пережить ее чары: некоторые сдаются и прогибаются, забирая на себя чужие проскоки. Но ведь сейчас проскок был Лоренцо и так было жаль беднягу, которому, в случае чего, пришлось бы взять удар на себя! Но ничего не сделать: старшие привыкли к сырости подвала, чего не желают для младших, поэтому им намного легче отправиться туда. — Может, спросите у других? Морено всегда видно, так что кто-кто, да и видел. — Не дерзи мне! — Кальдерон обезоруженно поднял руки вверх, не понимая, в какой именно момент успел надерзить, но оставил этот вопрос глубоко внутри себя. Ведьма и так на взводе, что не может найти сбежавших братьев — которым точно достанется несладко, если они срочно не придумают оправдание или как-либо по-другому избегут встречи с ведьмой — так что в самом деле лишний раз не стоило острить. Воспитательница, пожевав задумчиво губу, махнула в его сторону рукой. — Черт с тобой! Но если узнаю, что это ты грызунов прикарманил… — Честное сиротское, не я. — уверял он, зная, что «честное сиротское» на самом деле для них значило точно то же самое, что и «мамой клянусь»: никакого смысла или веса. Ведьма опять нахмурилась, из-за чего образовалось два некрасивых нависших века, и, хлопнув дверью, ушла. В ту же секунду из-под кровати выползли еще более бледные, чем обычно, Морено, переглядывающиеся как между собой, так и между Лоренцо. Кальдерон сразу понял, что с ними тоже лучше лишний раз пока не шутить или подкалывать. Они бледнее смерти, казалось, еще мгновение и упали бы в обморок. Если Лоренцо и получал на постоянной основе нагоняи от ведьмы, то братья впервые видели ее так близко, злую и напыщенную, как некрасивую кошку, которой случайно наступили на хвост. — Лоренцо… Мы… — забормотал один из них, неловко перебирая пальцы. Они выглядели пристыжено, словно не будь их здесь, то и Кальдерон не выслушивал этого скрежета в свою сторону (чего скорее всего бы не случилось). Бедные, бедные дети, насколько же надо было запугать, чтобы те, как осиновые листочки, дрожали, хотя не получили пока ни одного замечания к себе. — Сейчас… — прервал его Лоренцо, на цыпочках подходя к дверному проему и выглядывая наружу всего одним глазом, лишь бы проверить, ушла ли ведьма или нет. Дождавшись, чтобы оба малыша сконцентрировали свое внимание на нем, он продолжал. — Сейчас вы оба бежите к своим и прячетесь в толпе. Скажите, что от меня, и вас спрячут. Если вдруг ведьма засечет вас раньше, чем какой-либо другой воспитатель, то говорите, что все время были со всеми, но лучше постарайтесь промелькнуть перед сеньорой Авророй. Она и без моего имени вас спасет. Морено часто-часто кивают головой, говоря: «Да-да, конечно, мы поняли, так и сделаем…», и Лоренцо, махнув им рукой, немо приказал выбегать из спальни. Собравшись, как хищники перед нападением, на самом же деле приготовившиеся убегать жертвы, они выскользнули наружу, не издав при этом почти ни одного звука, и Кальдерон, подождав, пока в глубине коридора стихнул топот быстрых-быстрых ног, вылизнул следом. *** Переговоры в классной комнате старших слышались из каждого угла, но при этом оставались лишь в группах говоривших. Никто вошедший не мог разобрать и слова, что придавало открытому разговору скрытность, такую, чтоб заплесневелые старые стены не могли передать воспитателям ничего компромитирующего. Сама комнатка была небольшая, пусть и довольная широкая. Потолок был весь в разводах от какой-то жидкости и казалось, что еще секунда, и он упадет разом на всех. Здесь не было чего-то необычного, лишь пара столов, стульев, да давно завядшие цветы, за которыми ухаживали единицы, да и то из жалости к когда-то жившему существу. Войдя, Лоренцо кивнул тем, кто обратил на него внимание, и получил ответные кивки. Метнув взгляд через всю комнату, он нашел нужную себе компанию и вдоль стены подошел к трем сидящим по-турецки на полу девушкам, о чем-то шушукавшимся. — Как новости? — спросил Кальдерон, присев на корточки в небольшое пространство между двумя из них. Все трое перевели внимательные глаза на него, и в этих глазах он прочитал такую боль, сожаление и испуг, что сам невольно перенял эти чувства на себя. Нечасто главные сплетницы старших бывают такими, разве только… — Тонио ошпарили и сбросили. — шепнула одна из них прямо на ухо, обдав то горячим дыханием, другие две уставились, ожидая его реакции. Но Лоренцо лишь испуганно округлил глаза и сумел выдавить: — Сильно? — на что получил торопливый кивок. — Не знаете, где ведьма? — Ловит малышей. Так Тонио сам сдался, сказал, что это он Морено у себя прятал, хотя был с нами. — сердце пропустило глухой удар. Только Антонио и знал, что Морено у него, и поэтому решил прикрыть! Опять! Обида и злость на самого себя затопила душу, заставила вскочить, несмотря на резкие вздохи сплетниц, и забегать глазами по толпе в поисках Сильвии. Но, на удивление, она появилась сама со спины, крепко стиснув пальцами его плечо. — Идем. Я только тебя и ждала. — шипела она нетерпеливо, сжимая в другой руке какой-то непонятный сверток. Скорее всего, девушка стала свидетелем и видела это все. Гнев сменился жалостью, и Лоренцо послушно засеменил следом за Сильвией, чувствуя, как их сопровождают десятки сочувственных глаз. Конечно, потерять кого-то из компании старших было горем для всех. *** — Тонио… Тонио! Валенте, ау-у! — громко зашептала Сильвия, неловко шаря руками в темноте холодного подвала. У них было очень мало времени до того момента, как воспитатели заметят пропажу двух старших, быстро сложат в глупых головах два и два, и в подвале будут ночевать уже трое: те самые, которым сегодня ночью предстояло сбежать на свободу. Подвал был сырой и темный, по стенам бегали насекомые, а под ноги то и дело напрашивались толстые крысы. Здесь хранился всякий неиспользуемый хлам, но также сюда прятали неугодивших детей в пример другим — мол, вот, как вы проведете ночь, если посмеете идти против нас. В самом начале, когда эту идею только одобрили, сюда сажали в самом деле провинившихся детей: драчунов, хулиганов, нарушавших спокойствие других, и всем было не очень-то и жалко таких. Но «глава» менялась, с ней менялись и воспитатели, и к нынешнему времени в подвал сажали всех неугодных без разбора. — Тони-… Сильвия тонко пискнула, когда из-за угла к ней вывалился весь в паутине Лоренцо, державший в руке зажженный фонарь. Свечи оставалось очень мало, может, всего на пару минут, но это могло помочь хотя бы увидеть в этой непроглядной темноте Антонио. Пройдя подвал почти целиком, им удалось наконец обнаружить запертого старшего: он оказался среди старых деревянных ящиков, скрученный так, как обычно скручиваются кошки, чтобы поспать. Его темные волосы спутавшимся клоком лежали на голове, а руки вплоть до локтя покрывали перчатки ожогов. Он или уснул от бессилия, или был без сознания. — Тонио… — зашептала настороженно Сильвия, аккуратно положив руку на смуглое плечо и слегка встряхнув его. Валенте закряхтел, громко откашлялся и со свистом вдохнул воздух. Он попытался принять сидячее положение, но голова внезапно закружилась, из-за чего корпус тела начал наклоняться обратно, и если бы Лоренцо не подхватил его, то болезненное столкновение и так израненного затылка с полом было бы неизбежно. — Ты как, живой? — Если это можно назвать жизнью, то да. — закряхтел хрипло он, невидящими глазами вглядываясь в знакомые лица. Смуглое лицо было перекошено гримасой боли, стоило лишь попытаться поднять руки или опереться на них: волдыри от ожогов заболели с новой силой, такой страшной, что, будь его воля, он бы взвыл громко и пронзительно, но сейчас смог лишь прикусить губу. — Ведьма совсем с ума сошла. — пробормотал обеспокоенный Лоренцо, на коленях подползающий близко-близко к Антонио, пока Сильвия принялась разворачивать свой сверток, который оказался свернутыми в рулон бинтами. Кальдерон переводил взгляд с ошпаренных рук на лицо Валенте и обратно, не зная, можно ли прикасаться к нему, можно ли попробовать посмотреть чуть ближе изуродованные руки. Казалось, что только тронь его, и он рассыплется на маленькие кусочки, разобьется, как хрусталь. — Чего это она… — К чему такие глупые вопросы? Ты и сам знаешь, что она на дух не переносит итальянцев. — раздраженно пробурчал Антонио, протягивая руки навстречу присевшей тут же Сильвие, наблюдая, как она проводит самыми кончиками пальцев по начавшим выделяться шрамам. — Ведьма впервые так долго держала их в кипятке. Обычно там всего секунды две, только чтоб я «понял», а здесь она держала, пока я не завыл. — стыдливо признался он, так искренне желая поделиться хоть с кем-нибудь своей распирающей болью. И ведь Валенте и сам знал, что всему виной Кальдерон, и мог бы сказать, что на его месте должен был быть он. И Лоренцо бы согласился. Это он должен сейчас сидеть на полу подвала с руками, на которых почти начала сходить кожа. Это он должен был выть, пока ведьма держала его руки в кипятке. Это он, он, все он, но Антонио смолчал, не бросив ни одного разъяренного взгляда в его сторону. Уже привык. Сильвия терпеливо перевязывала руки, стараясь делать не слишком туго, и при этом разговаривала с Антонио о чем-то отвлеченном и не имеющем значения. Она рассказывала про неудачное падение с лестницы одной из воспитателей (даже вскользь успела пошутить, что это кто-то из «наших» столкнул ее, что заставило Валенте слегка улыбнуться), рассказывала про то, что к ним внезапно нагрянул «ревизор», и ведьма заставила их всех улыбаться так широко, что до сих пор болели скулы, рассказывала про долгие разговоры с Лоренцо на кровати и их размышление о том, через сколько стоило бы пойти к нему, Антонио, в подвал и помочь. Начала было рассказывать и про то, что сегодня их ночь и что они обязаны повеселиться по полной, как вдруг ее прервал Валенте: — Я не иду. — отрезая все мечты, долгие вечера ожидания и надежды. Лоренцо и Сильвия повернулись к нему почти синхронно, вздохнув в одной тональности. Вот опять на него находит волна меланхолии, от которой черт избавишься! Придется полчаса с ним беседовать, объясняя, что такой ночи может быть больше не быть и что нужно жить сегодня, а не завтра или вчера, но тот отрезал и эти разговоры, мотнув головой и продолжив. — У меня очень плохо с руками. Говорю же, ведьма сегодня переборщила, так что я даже их не чувствую. Я благодарен тебе, Сильвия, правда, но эти бинты она сдерет с меня завтра с утра вместе с кожей, чтоб неповадно было. К тому же, на сегодняшнюю ночь я сплю в подвале, а они плотно закрывают сюда двери. То, что вы смогли пробраться сюда днем: простое везение, но ночью… — Мы вытащим тебя. — уверяла Сильвия, вцепившись пальцами в плечо Антонио и безуспешно стараясь заглянуть в его глаза. Но все было бессмысленно: Валенте отводил взгляд и морщил губы. Лоренцо померкнул и глухо стукнулся лбом о его плечо, закрыв глаза и зашептав: — Мы ждали нашу ночь почти год. Год, Тонио, целый год мы прикрывали других старших, пока они бегали через забор наружу, а потом возвращались с тучей историй. Потому что некоторым удавалось за эти пару часов донестись прямиком до города! Настоящего, живого города, можешь ты себе это представить? Они веселились наравне со всеми, пили, танцевали, знакомились, и никто не мог и подумать, что они сироты. Я не прошу у тебя отправиться в город, нет… — Кальдерон осторожно взял чужую ладонь, перемотанную грязно-белой тканью, и мягко сжал в двух своих, доверчиво заглянув в глаза. — Я прошу лишь одну ночь, Тонио. Чтоб ты провел ее с нами, чтобы наконец выбрался наружу и вдохнул полной грудью. Я так хочу посмотреть на лес внутри, я так хочу… Почувствовать свободу! Но если не пойдешь ты, не пойду и я. Мы серебряное трио, Тонио, без одного из нас это трио распадется, слышишь? Сиротки держатся вместе, не так ли? Лоренцо хитро улыбнулся, увидев, как заалели щеки отвернувшегося Валенте. Значит есть шанс, есть риск того, что он обдумает это и передумает! Но нельзя сейчас сидеть у него над душой, иначе можно спугнуть мнимое сомнение. Кальдерон махнул рукой Сильвие, и они вместе поднялись на ноги, теперь смотря лишь на темную макушку головы Антонио. Медленно направившись к выходу, Сильвия все порывалась повернуться, взглянуть на Валенте, но Лоренцо всякий раз это пресекал, мимолетно касаясь рукой ее спины. Нельзя, нельзя… — Во сколько вы зайдете? — буркнул Валенте, не поднимая глаз. — Ровно в одиннадцать, когда ведьма нанесет оставшийся за этот день визит в нашу спальню. Главное — не упустить пересчет, но об этом не волнуйся. — Лоренцо счастливо улыбнулся, искоса взглянув на Антонио. — Мы придем. Но будь готов бежать! *** Ворота неприветливо скрипят под тяжестью худой руки, словно пытаются своим писком разбудить давно уснувших взрослых. Не выходит: если не раздался пронзительный вой чутко спящей ведьмы, то никто другой точно не раскрыл и глаза. Лоренцо, вжав голову в плечи, пропустил закутанного в единственное теплое пальто Антонио и Сильвию, а после пробежал наружу сам. Здесь, вне старых стен приюта, дышалось легче, глубже и свободнее. Ночной ветер лизал непокрытые ничем головы, взъерошивал волосы, переукладывая их на свой манер и пробирался под вороты одежды, оставляя после себя табун мурашек. Деревья в лесу, окружавшем их со всех сторон, все еще были покрыты листьями, пускай и потемневшими, пожухшими, готовыми вот-вот опасть на выгоревшую траву и сгнить там с приходом морозной зимы. Было настолько тихо, что издали можно было различить гомон ближайшего города, услышать чужую жизнь, где-то там, далеко и недосягаемо. Кальдерон огляделся вокруг своей оси, крутанувшись так резко, что чуть не свалился на землю. — Чего застыл! — окликнул его оживший Валенте, улыбающийся одними уголками губ. Какой редкий и какой ценный жест! В обычное время от Антонио такого не добьешься даже хорошими шутками. — Идем быстрее, или не хочется посмотреть лес изнутри? Лоренцо звонко засмеялся, словно здесь уже ничего не угрожает. Ни ведьма, ни кипяток, ни угроза быть пойманными. Они здесь, они на с-в-о-б-о-д-е, которую хотелось шептать по буквам, смаковать губами и радоваться-радоваться-радоваться. Их имена и придуманные в близких кругах фамилии больше не имеют смысла, здесь они могут быть кем угодно! Если б было больше времени, то можно было бы спуститься по склону вниз, к обычным людям, даже не подозревающим об их существовании. Можно было бы притвориться иностранным хирургом, или искусным дуэлянтом, или… — Лоренцо. — Антонио шептал над самым ухом, положив перебинтованную руку на плечо. В тусклом свете звезд Кальдерон различал в его ярких глазах плещущий через край восторг. Значит, ему тоже не безразлично это место, ему тоже хотелось побывать снаружи! От осознания этого на душе стало легче, будто одни эти искры смогли сбросить тянущий на дно камень. Еще бы секунда, и Лоренцо не без удовольствия накинулся бы на Антонио с объятиями и стиснул бы так, чтоб у того затрещали ребра, обнажая нежное сердце. — Тони. — Выдохнул он вместо осуществления желаемого плана. Валенте не поймет, опять назовет дураком и уйдет, а пока… Пока что счастливее них не найти никого. И ведь всегда казалось, что счастье где-то запредельно, что нужно приложить неимоверные усилия, лишь бы хотя бы на мгновение расцвести, а оно оказалось так близко: лишь рукой подать через прутья забора, ограждавших их от жизни. Не нужно ни денег, ни славы, ни почета, ни даже огромного труда — можно быть счастливым от одного только факта, что ты смог. Смог проснуться, смог подняться на ноги, смог умыться, позавтракать, заняться полезными делами и уснуть. Смог наконец выбраться прочь! Осознание такой простоты заставляет Лоренцо захохотать так счастливо, так заливисто, что Антонио невольно подхватывает этот смех. Все мысли передались ему через взгляд, который у Кальдерона был на редкость пронзительным. И никакие слова не нужны! — Чего вы тут хохочете? — спросила опешившая Сильвия, почему-то уже имевшая потемневшие листья в волосах, а в руке — странного вида цветок. Но даже в этом цветке было счастье, в этой родной неряшливости Сильвии. В радостных улыбках их троих. — Наконец-то поняли, почему все так рвутся сюда. — объяснил Валенте, подняв лицо вверх, на сияющие в темном небе звезды. Сильвия задумчиво почесала затылок, переведя взгляд на Лоренцо, утирающего слезы от смеха, и подняла глаза следом, вслушиваясь в мерно текущий, как спокойная река, голос Валенте. — Так хорошо временами жить! Еще сегодня днем я был уверен, что не смогу даже подняться, а вы… Не бросили меня. И я только сейчас понимаю, что, не будь вас, то и сгнил бы я, как эти листья, в том подвале. Да вообще давно бы сгнил, черт дери эту ведьму с ненавистью к итальянцам! Если б моя воля, я остался бы здесь навсегда с вами. Вне стен. И забрал бы всех других с собой. — Вот это мысли у тебя! Наш ли это Тонио, что так на широкую ногу всех любит? — удивленно хихикнула Сильвия, увидев, как в насмешке закатились у Валенте глаза. Он не винил ее в том, что та не чувствует всей полноты счастья: она только-только вышла из стен, так что вполне себе может быть в замешательстве или же старается запомнить как можно больше деталей. Это неважно. Впереди целая ночь, а значит они с Кальдероном еще успеют заразить ее счастьем, осознанием счастья. — В иные моменты кажется, что и не я. Ваша любовь к жизни слишком заразительна. И к людям тоже. — и они все втроем засмеялись. Легко и беззаботно, как и должны смеяться обычные дети с непримечательной жизнью.