Memento morir

Вампирское счастье Зарево. Кровавый рассвет. Какая нам разница, «нас» уже нет Очерти меня на холсте, дорогая Большего я и не обещаю. Художникам, право, судьба так решила, счастья поодаль не слышать, не видеть. Отголоски души ты прочти на рисунке, выводи эти строки в немом ритме-вью’нке. Mi amor, не забудь меня в снах и скитаниях, оплакивай тихо, не стань окаянной, смотри на стены покрытые тайной, для всех, не тебя, для тебя — уникальной.       Поле ромашек. Хутор. Запах пшеницы и деревянный домик. Вот что значит детство. Ферма. Зверушки и подъем под зов крикливых петухов. Вот что значит дом. Теплые объятия родителей, смешки друзей и красные, пунцовые щеки при виде школьной любви. Венки, которые она плела ему, картинки на скомканной, пожелтевшей бумаге, которые она рисовала. «Бенжи, сохрани это себе, я всегда буду с тобой, в любой момент!»       Рисовать — это покой. Покой в настоящем непостижимый. Говорят: «Если тебя полюбит художник, твоя жизнь — вечна». Вайолет смеялась над этой фразой. Правдиво до боли в огрубевших подушечках пальцев. О, сколько разных материалов, красок и кистей касались эти пальцы. Силуэты какого количества холстов они очерчивали. Кажется, они помнят эти ощущения. Аура в процессе создания картины переносит тебя в другой мир, подобный твоей собственной вселенной где-то на подкорке мозга. Там хранится то, что в обычное время не доступно, заперто под семью печатями, охраняемое самым страшным цербером подсознания. И цербер утоляет свой голод лишь когда слышит запах масляных красок.              Сегодня цербер насытится в последний раз. Сегодня она пишет свою последнюю картину. Просторное помещение оснащено лишь парой свечей, излучающих тусклый огонек и приятный дым, заполняющий комнату. Шторы смыкаются, не давая и шанса наглому свету пройти в обитель. Обитель творца. А снаружи окна наглухо забитые отсыревшими досками. Посреди помещения стоит мольберт, рядом деревянный столик и высокое, обитое бархатом кресто. Вокруг рабочее место окружено ритуальными знаками, изредка сияющими алым. Девушка берет в руки карандаш и касается холста. Сегодня ее последний эскиз. Пальцы вырисовывают лицо, которое так же, как и остальные, Вайолет запомнила досконально, все морщинки, родинки, шрамы и изъяны. Все черты собирались в изумительную картину, способную сразить наповал любого, кто посмотрит. Особенно четко девушка всегда писала глаза, они отражали главное — эмоцию. Животный ужас, неподдельный интерес, искреннюю любовь или холодное равнодушие. Даже самый изощренный маньяк, мошенник, интриган и склочник не скроют свою душу от художника. Они способны запомнить даже подрагивание зрачка рассматриваемой цели, лишь бы уличить ее в утаиваемом мотиве. Из художников вышли бы отличные маньяки, внимательные, чуткие и осторожные до боли, даже если рисуют простыми брызгами и крупными мазками. Но к сожалению для преступного мира, умышленное умерщвление не несет в себе такого романтизма, как пытки, чаще всего над собой в в потугах найти непревзойденную идею. Искусство всегда прекрасно в своем безобразии, будь это амбициозный Пикассо, изживший свой рассудок в поисках вдохновения Ван Гог или вдохновенный Да Винчи. Прогрессивный Микеланджело, вдумчивый Моне, загадочный Айвазовский или мечтатель Шишкин. Никто в истории не знал одаренных художников с одинаковыми работами, помыслами, картинами и судьбами. Потому, что им неинтересно копировать, а интересно создавать ту самую вселенную вокруг себя, в которой ему не нужно потакать другим, чтобы существовать, а придумывать жизнь самим, впоследствии открывая свой мир людям, в надежде найти отклик. Но отклик приходит не всегда, а если приходит, то не обязательно во время. Опуская кисть в краску, готовясь, примериваясь как лучше сделать первый мазок, Вайолет думала: «Отклик и вправду пришел вовремя, что редкость. Но так ли я рада этому?» Ворс коснулся жесткого, желтоватого льна. Девушка выдохнула. Скоро все закончится.       Ей было всего одиннадцать. Черноволосая, улыбчивая, но вечно одинокая. Погрязшая в своем одиночестве настолько, что оно ей казалось уже сплошным. Где только она, дом, школа, постная еда и пустые взгляды родителей, изредка возвращавшихся с фермы. И то изнеможенными до отсутствия навыка говорить, не то что двигаться. Вайолет любила свое одиночество по-своему. Ведь тут никто не обидит, тут все свои. Свои мысли, которым никто не противоречит, свои образы, которые никто не испортит необразованностью, твердолобостью и отсутствием ощущения прекрасного. Поэтому в сельскую школу девочка ходила изредка, лишь бы в очередной раз не объяснять чопорной учительнице почему родители не явились по-требованию. Многие из одноклассников думали что она и вовсе глухонемая, но ее это не волновало. В остальное время Вайолет таскала книги из соседского дома, в котором жила дряхлая старушка без детей, в оплату пила с ней чай и рассказывала бабушке истории, которые сочиняла сама. Или читала книги. Женщина не портила ее одиночество, она была нема, как рыба. Лишь многозначительно кивала, отражая эмоции и фразы глазами, задействовав остатки разума.              Книги у старухи были разные. Русская литература в переводе, Шекспир, которого девочка очень любила. Энциклопедии, словари, учебники из разных стран. Что же скупиться, у бабушки отдельная комната была выведена под домашнюю библиотеку. Вайолет засиживалась в комнате допоздна, впитывая информацию словно в ней задействован новейший компьютерный алгоритм. К своему возрасту девочка знала два языка помимо родного, счет, письмо, мировую историю, можно перечислять бесконечно. В раннем детстве ее научили читать и Вайолет сочла это самым важным навыком — он позволяет не надеяться на чужую помощь, а делать все самому без скидки на то, что напарник ошибется. Это был ее любимый концепт одиночества. Он работал безупречно, хоть и имелись проблемы со сном. Но сном Вайолет находила ту гармонию, в который прибывала во время изучения. Поглощения информации. И наполнялась энергией настолько, насколько надо было ее телу. Но однажды, копаясь в коробках с пыльными журналами, девочка нашла старый как мир экземпляр с потертой обложкой. Обратившись к старухе, та лишь повела бровями, изобразила ссохшимися пальцами ручку и провела по столу. — Это журнал по писательству? Старушка покачала седой головой. Вторым пальцем она мягко расчертила воздух прямоугольным движением, начиная водить изображенной ручкой по невидимому, якобы, полотну. — А, спасибо, бабушка Гретта. Живопись, да? Старуха мягко улыбнулась, все больше обнажая морщины на щеках. Тут же зашлась в немом кашле. Вайолет, сжав в руке журнал, обеспокоено оглядела лицо Греты. — У вас все хорошо? Кашель у старухи не проходил до того момента, как едва видимая ссохшаяся нижняя губа окрасилась темно бурым цветом. Бабушка коснулась кожи, разглядывая окровавленный палец. Вайолет размеренным шагом подошла к столу, села на деревянную табуретку. Девочка отдаленно понимала что происходит, но осознавать не хотела.       Наш мозг не дает плохим мыслям проникнуть в голову раньше, чем стоило бы. Иногда это мешает, иногда помогает. Но горе спускается на нас не то что волной, а огромным цунами, поглощая все счастье на своем пути, как необъятный, неизведанный океан затаскивает в свои пучины невинные прибрежные городки. Гретта потянулась за пожелтевшим листком бумаги, лежащим поодаль на другом краю стола, достала карандаш из волос, тем самым распуская редкие седые волосы. Коснулась грифелем карандаша и тишину комнаты разрезало скрежетание. Липкое. Липкими были и мысли Вайолет. Они обволакивали мозг все сильнее, не желая читать написанное бабушкой, но сухая рука уже касалась ее предплечья с требованием прочитать записку. Тонкие бледные пальчики слегка смяли края бумажки, принявшись изучать текст. Девочка любила читать, это было единственное чтиво в ее жизни, которое ее глаза не хотели бы видеть.       «Дорогая Вайолет, я еще разум не растеряла совсем. Я больна уже давно. Но раз смерть уже дает мне знаки, значит кончина недалеко. Ты не глупая. Далеко. Я рада что ты читаешь у меня, и ты сможешь делать это и после. Я лишь прошу тебя об одном, маленьком одолжении. Когда я была совсем как ты, маленькой девочкой, я жила не в такой избе, а в дворянском замке. Мой отец был художником, ты сейчас держишь в руках его журнал, а точнее записную книгу. Он вносил туда все свои знания, которые так трудно было достать в мое время. Наброски, полноценные рисунки. Все что мог. И, знаешь, он говорил мне: тот, кого полюбил художник, вечен. И он нарисовал мой портрет. И то, что ты сейчас держишь в руках, для меня делал. Но я не состоялась в жизни как художник, да и вообще не состоялась. Мой дом был подожжен и сгорел, в попытках спасти меня, сгорел мой отец и тот самый портрет. Я прошу тебя, Вайолет. Выучись рисовать, если твоя душа укажет тебе такой путь. Запомни и нарисуй меня так, как скажет тебе сердце. Я лишь хочу, чтобы моя душа навечно осталась где-то в этом мире».       Последнюю строчку размыли девичьи слезы. Бабушка Гретта никогда так много не писала, Вайолет думала она и не умеет вовсе. Осознание ударило в голову будто топор по голове провинившегося в Османской Империи или огонь по телу рыжей ведьмы в четырнадцатом веке. Веки дрожали так, что глазные яблоки едва двигались. Вайолет сложила бумажку вчетверо и бережно опустила в нагрудный карман комбинезона. А затем подняла взгляд, уже зная что увидит. Тело бабушки распласталось на стуле, а единственным в живым в ней была струйка пока еще горячей крови, текущая изо рта. Детская ручка сжалась на записной книжке с изучением рисования. В последний раз детские глаза вновь опустились на старуху. Детство кончилось. Девочка встала со стула, поцеловала Гретту в лоб и отправилась домой, грузно шагая по размякшей грязи. В затхлой деревушке никому не было дела до чьей-либо смерти. Да и до жизни тоже. Вайолет была пропитана уважением к старухе и считала, что та достойна похорон. Но совершать обряд пришлось самой.       В этом уже давно гнилом месте никого не волновала маленькая, щуплая девочка тащившая на себе труп дряхлой старушки. Прямиком в лес. Лишь стеклянные глаза отца, что из окон избы выглядывал на дочь, которая стонав от тяжести несла тело, но не смела сбросить его с плеч. В его мозге фермерские паразиты давно проели дыры, такие глубокие, что мысли помочь девочке даже и не зародилась в голове. Под тяжелым взглядом дочери откуда-то издалека, отец зашторил хлипкие занавески, избавляя себя от неприятного зрелища. Вайолет уже давно перестала воспринимать своих родителей как что-то физическое или материальное: отец походил скорее на зомби из фильмов которые ей показывали в школе, те и то были более заинтересованы в цели съесть мозги. А мать под напором мужчины стала забитой, не могла и рта открыть. Ее глаза постепенно угасали, а уйти она не могла. В конце концов женщина настолько ослепла, что стала бренно верить в правильность рутины. Перестала видеть дочь, хотя физически была абсолютно зрячей. Сначала Вайолет пыталась образумить мать, но совсем скоро бросила попытки. Нет смысла доставать мертвого из могилы с целью оживить. Поэтому девочка не просила помощи у родителей, лишь целеустремленно, надрывая мышцы спины тащила единственную свою родственную душу, тащила от нее оставшееся. Но ей помогали мысли: «Я не такая как они. Я чувствую». Вайолет улыбалась горячим слезам на мертвенно холодных щеках. Улыбалась ощущению постепенного отчаяния в груди. «Я чувствую». Она не превращается в тень, хотя с этого дня одиночество поглотило ее целиком. Кости оно не выплевывает, не привередливо. По крайней мере к тем, кто ценит его гордость и непокорность установленной моральной системе общества.       Вайолет скинула тело на промерзший грунт. В независимости от времени года, этот лес всегда был холоден. Во времена войны в этих местах было похоронено около тысячи солдат. Без имени, без слезных прощаний, некрополей и триумфальных маршей. Героев хоронят без гордости, лишь бы избавить землю от грязных трупов веющих ужасом. Но такие души не покоятся. Они тянутся костлявыми, разложившимся пальцами из-под земли, желая дышать. Дышать жизнью, которой их бесчестно лишили и даже не удосужились проводить. В них играет обида. Вайолет часто ложилась на лесную землю и разговаривала с ними, они были ей рады. Шепотки проходящие меж худых сосен затихали, призраки и души затаившись слушали истории девочки. Сейчас же она очерчивает оставленной там лопатой форму предстоящей могилы. Гроба нет, и не было здесь никогда, но простыню с подушкой она положит. Вайолет не спешила копать яму, гладила землю и твердила: «Я принесла вам подругу. С ней также нечестиво обошлись, но я ей помогу. Она вам понравится, она справится с вашими муками. Разделите их, о, неспокойные». Пальцы зарывались в заледеневший дерн, не чуть не противясь колющему раздражению в обмороженных суставах. Кажется, с ними переплетались призрачные руки, призывая их знакомую успокоится. Все будет хорошо, пусть почившие и не умеют говорить, но они являются лучшими слушателями. А разговор - не единственный способ связи. По крайней мере осязаемый. Вайолет этого было достаточного. С тех пор девочка и вовсе перестала посещать школу, невзирая на крики классной руководительницы по-поводу ее будущей работы. Скрупулезная женщина обозвала ее куртизанкой. Вайолет была возмущена этой репликой. Как может невежда, при том учащая новое поколение, не изучая историю мучений бедных женщин, принуждаемых работать за любые деньги, так изрекаться? Девочка молча ушла от учительницы и решила никогда больше не возвращаться в это здание, ведь смогла бы научить тех детей большему, чем знают их наставники. К черту. А вот в холодный лес Вайолет стала ходить чаще, наведываясь к старым знакомым и бабушке Грете. Она помнила об ее просьбе и корпела над навыком рисования. На удивление, карандаши и бумага нашлись у покойной в недрах избушки - в библиотечной комнате - , а большего и не надо было. До сухих глаз девочка вчитывалась в писания отца старухи, стараясь впитать информацию лучше и как можно глубже. Получалось не сразу. Грифели ломались каждый раз, как Вайолет начинала заниматься процессом штриховки, бумага рвалась, линии получались неровными и искаженными до такой степени, что нарисованное мало походило на человека. Но девочке нравилось - она была поглощена. Поглощена тем, что искусство не давалось так просто, как наука. Что в искусстве не нужно заучивать и запоминать - оно должно идти от сердца. Душа должна прокладывать путь из желтых кирпичей к дебрям познаний, открывая новые и новые идеи, возможности и вдохновенья. Но путь этот тернист как никакой иной, он оснащен препятствиями, смертельно опасными ловушками и бесконечными ямами. Но ведь творец есть мученик своих нереализованных дум, а значит должен пройти пусть не все круги Ада, но должен познать их суть, естество. Так считала Вайолет, и потому каждый раз, как поджелудочная железа отдавала желчью от уродства вышедшего рисунка, девочка превращала уродство в особенную прелесть. И желчь заменялась сердечным светом, который все дальше и дальше вел ее к собственному совершенству в искусстве. И она следовала пускай и блеклому, но искреннему сиянию души, и то открыло ей вторую гармонию, совсем не схожую на ту, что Вайолет испытывала от книг. Эта была нирвана, настигнутая в погоне за совершенством, а позднее осознание того факта, что совершенство не существует как общего понятие для всех - оно различается, и кроется глубоко в душе, скрываясь за семью заповедями. Ощутив это, Вайолет и нарисовала свою первую картину на слегка прожженном, желтом от подвальной сырости и времени холсте - протрет старушки Гретты. Она не была идеальной или идентичной, но это была и навсегда останется любимой работой Вайолет. Ведь глаза нарисованной женщины горели, казалось, двигались даже. Сияли тем светом, что отдала Вайолет при написании картины. И это ей запомнилось. И всю жизнь после этого Вайолет жила одна, не признавая людей подле себя. Она не считала себя ни человеком, ни Богом. Она дитя искусства. Девушка творила целыми днями у себя в обители и не впускала туда никого, лишь бы не тронуть ауру, исходящую от картин развешенных на стенах. Она жила в частном доме на окраине города, в который уехала лишь за деньгами на творчество. Вайолет поражало то, какие же некоторые люди при власти ранее были догадливыми. Заставить одаренных, посланных Богом людей платить деньги за то, во что они вкладывают жизнь и душу. Это вызывает смех. Насколько же люди не любят от себя отличных и оригинальных, что придумали заоблачные цены на материалы, из корыстных целей сделать как можно больше людей серой массой, растерявшей свой потенциал. Ведь, если задуматься, сколько могло бы в мире быть гениев, если бы те вовремя разожгли маленькую искорку, что блеснула в их подсознании. Но искорку обычно тушат не сами люди, которым она дарована, а внешние факторы: бедность, окружение, репутация, влияние и осознание того, что есть кто-то лучше тебя. Много аспектов. Но Вайолет считала это естественным отбором, несмотря на жестокость к талантам. Только тот человек, что прошел жизненные испытания и тот путь, который предоставила им судьба, прежде чем всецело считаться признанным самим собой как состоявшийся, может считаться человек искусства. А если ты не смог вынести мучений, то и не выдержишь душевных скитаний в поисках своего собственного "Я" в своей сфере. Так устроен мир, таким его сделали мы - из поколения в поколение. Вайолет это понимала, потому и не злилась на мир, ведь люди хоть глумятся, но продолжают поддерживать этот строй. Так чему противиться? Всю свою жизнь, пусть и недолгую, Вайолет посвятила искусству живописи. Находясь в маленьком помещении, полностью завешанном портретами людей. И столиком с мольбертом посередине комнатушки. Идеи для картин девушка находила в прохожих: она никогда с ними не заговаривала, но изучала лицо. Эмоции. Представляла почему то или иной человек так рад, что его зрачки расширены как у кота, заинтересованного игрушкой. Или что случилось у парня, что в полвторого ночи сидел под ливнем совсем один: в парке, на разломанной скамейке. И рыдал, закрывая руки лицом, будто стыдясь самой темноты. Вайолет часами гуляла по городу и деревням, изучая лица. Досконально запоминая их. Так и получались картины. Невероятные. Ведь у всех изображенных на них людей глаза были живыми. Словно хотели заговорить со смотрящим на них, рассказать свою историю, выложить судьбу, разделить боль, радость или любовь. Вайолет нравилось изучать их глаза перед сном. Десятки очей, что глядели на свою создательницу. Всегда - восхищенно. Это ей нравилось, вдохновляло на новые шедевры. И пика этот механизм работал исправно, она творила, наслаждаясь жизнью своих творений. Путь Вайолет кончился тогда, когда та посмотрела на свою картину и впервые не увидела горящих чувствами зрачков. На месте глаза было два пустых круга, не выражающих ничего. Они пусто, даже не вглядываясь, покоились на поверхности холста. Будто все - крах карьере и гармонии. Но Вайолет не расстроилась, лишь мягко улыбнулась написанной картине, будто ожидая такого гнусного исхода. Черные волосы лежали на острых плечах, своей темнотой подчеркивая осунувшиеся скулы девушки. На губах и вовсе отразился оскал. Поставив холст обратно на мольберт, не пытаясь ничего исправить или дорисовать, девушка двинулась к тумбочке, стоящей в углу комнаты. Взяв нужный предмет, который приятно холодил руку, Вайолет последний раз ухмыльнулась, глядя в те полости вместо глаз, расположенные на лице портрета. "Прощай, мое последние творение, пускай и ты не останешься без эмоций на лице твоем, и сохранишь навсегда в себе то, что я так бережно хранила". Через два дня в домик на окраине забрел кочевой цыганин, так как дверь туда была едва приоткрыта. Зайдя в помещение, он обнаружил там всего одну большую комнату. Не оглядев ее и секунды, забывший о голоде и бедности, мужчина выбежал наружу и скрылся в ближайших улицах. В том темном, неосвещенном и душном помещении, его встретили десятки взглядов совершенно разных людей, что на портретах сияли своим душевным светом. А посередине комнаты стоял холст, с которого на него глядела девушка с красными, будто налитыми кровью глазами. Такими же живыми, как и все остальные, лишь более яркими, и будто мощными, властными. Около ножки мольберта расположилась бледная рука, а далее и весь труп черноволосой девушки, чья вторая рука, все еще сжимавшая рукоять ножа, лежала на животе, а веки плотно закрыты. Но самое страшное - на синюшных губах трупа блестела счастливая улыбка. Вайолет сделала самое важное в жизни - осуществила мечту. Теперь ее душа навечно там, где она всегда должна была быть - в мире искусства. С тысячами таких же художников и творцов, как она - чьи души теперь навечно заперты в картинах. Глаза - зеркало души, но чьей души? Художника иль изображенного?