Сияющий

Золотой час наступил. Песок под ногами слился воедино с небом, а глаза застила пелена. Раскалённый полуденный воздух забирался под тонкий хлопок рубашки, тугой пояс брюк, вихрастую чёлку, из-под которой к вискам и ко лбу стекали мутные капли пота. Одна чиркнула вдоль переносицы и повисла на кончике носа, она замерла, как и мысли в голове. Том поймал ее на запястье, и через мгновение кожу стянуло солёным узором. Дышать становилось сложней, Том чувствовал, как ноздри обжигало с каждым новым вдохом, но силы внутри него жгли сильнее. Он поднял лицо к небу и раскинул руки, ощущая на кончиках пальцев холод, который был с ним всегда, стоило отдать магии самого себя. И Том вновь подчинился ей, прислушавшись к шёпоту далеких дюн. И те, следуя его воле, взметнулись вверх золотым всполохом, равного которому не видели эти земли. Он поднимался всё выше и выше, закручивая внутрь и небо, и солнце в зените. Том чувствовал, как немели ладони, как перед глазами начали распускаться дивными цветами разноцветные пятна. Но ничто в тот миг не могло его остановить. Вся мощь пустыни была в его руках. Магия, которую никто из живущих не мог подчинить себе. Никто, кроме него. Том тяжело дышал. На губах и на языке вдруг появился железный привкус, по белоснежной рубашке алыми пятнами расплывалась кровь. «...только в твоём случае это не полнокровие, мой дорогой. Тебе нужно меньше задирать нос!» Том медленно опускался на горячий песок, вспоминая слова старой школьной целительницы. * * * Он очнулся от противного озноба, который разбивал все тело. Приподнявшись на локтях, Том осмотрелся: он был в шатре, во всяком случае, так ему показалось. Под пологим навесом, в паре шагов от него сидел совсем седой старик. Его взгляд был недвижим, опущенный вниз, куда-то, где иссушенные ладони сходились вместе. Лицо его, совсем расслабленное, украшали острый нос и белёсые брови, а глубокие морщины складывались в дивный узор, словно слова на языке, который никто в целом свете не знал. — Ты очнулся, это хорошо, — вдруг проговорил старик, и Том едва заметно вздрогнул, ведь он услышал чужой голос на змеином языке. — Кто вы? — Старик, — он усмехнулся и чуть подался вперёд к пустевшему очагу, а затем протянул пальцы и разжег его. — Как вы узнали, что я говорю на парселтанге? — любопытство Тома росло с каждой секундой. Он крутил головой, осматривая жилище. В самом верху, прямо над ними качался наколдованный месяц. Он светил мягко, озаряя тонкие узоры на ковре, который закрывал песчаную землю. У дальнего склона виднелись книги и многочисленные свитки, а за спиной у старика была, по всей видимости, его кровать — тонкая перина и пара расшитых подушек. Рядом стоял сундук, запечатанный магией — не нужно было спрашивать, Том знал это наверняка. Старик поймал его внимательный взгляд и засмеялся в густую длинную бороду: — Ты до жадности любопытен. Это тебя чуть не сгубило сегодня в пустыне, друг мой. Том вдруг смутился, но всего на пару мгновений. — Я бы не умер, — он расплылся в улыбке, от которой ему самому стало не по себе. — Ты давно уже мёртв, — заметил старик, оставив Тома в ещё большем замешательстве, а сам поманил к себе сундук. Тот с грохотом отворился, внутри что-то засветилось — как будто крошечная часть полуденного солнца, которую кто-то забрал себе. Однако содержимое осталось для Тома тайной, но старик вытянул из сундука тяжелую книгу в затертой коже. На корешке не было ни слов, ни знаков. — Знаю, о чем ты спросишь, — заговорил старик, и, стоило ему провести пальцем по твёрдому переплету, как страницы зашуршали, открываясь его взору. — Это книга мертвых заклинаний. А я ее хранитель. — Что это значит? — Том заерзал на месте от нетерпения. — Я записываю в неё все заклинания, которые умерли, которыми больше не пользуются волшебники. Я знаю каждое из них. Однако, одно не так давно воскресло. Том сощурился. — Ты ищешь бессмертие, — заключил старик. — Да. И я его уже нашёл. — Посмотри себе за спину, друг мой, — вдруг предложил старик, на что Том с усмешкой покачал головой. — Ну же? Что ты видишь? — Свою тень. — А что за спиной у меня? Том замер на мгновение, точно не веря глазам: — Твоей тени там нет. — Потому что я обрёл вечную жизнь, — старик захлопнул книгу и поднял на Тома острый взгляд. — Спрашивай, ведь у тебя столько вопросов. — Как ты это сделал? — в голосе его была жадность, которую не удавалось скрыть. — Я вижу в других огонь, дающий мне жизнь. А ты пламя, себя пожирающее. Том вдруг поёжился, но не стал молчать: — Я заключил душу в вечное бытие, и даже если мое тело умрет, я останусь жить. Навечно, — его голос задрожал. — Ты разорвал свою душу. А я отдал ее безвозвратно и безвозмездно по собственной воле. И вся она там, в песках под палящим солнцем. В каждой дюне и в каждом вихре. Нет ничего более вечного, чем любовь, отданная без остатка. А я люблю эти земли больше жизни. Том сглотнул. Ему в один миг стало дурно, как было днём, но вместо крови по лицу стекали слёзы. — Ты старый лгун, — пробормотал он, глядя на то, как старик заключил книгу в волшебный сундук. — Мне жаль твою душу. Ибо тень твоя чёрная, а моя — золотая. * * * Том плохо помнил, как трансгрессировал на окраину деревни, где в предрассветной тишине слышались голоса, читавшие намаз. Из-под крыши дома вдруг вырвались несколько птиц, где-то за горизонтом зрело солнце. В голове Тома смешались время, мысли, лицо старика-отшельника и его слова. Он тряхнул головой, отчего из густых вихрей волос ссыпались вниз бесчисленные песчинки. Они упали, а Том остался. Это ли не бессмертие?