Не по сердцу (1 часть)

      Привыкнуть к запаху тряпок и сырости, к длинным дырявым перчаткам, ледяной воде и бесконечной грязи не так-то уж и сложно. Сейшу с этой задачей справляется к концу пятого дня. Она быстро приучается отзываться на «Эй, ты, бегом сюда!» и даже помалкивает, когда её ругают за то, что не сумела явиться сразу, в ту же секунду, а также за то, что она криворукая, бестолковая и медлительная. Работать приходится не только в мастерской, но и в соседней автомойке, которая, как оказалось, принадлежит тому же владельцу, и каждый вечер Сейшу, глядя на свои трясущиеся от усталости руки, мечтает о чашке чая и о горячем душе, который смоет с тела грязь, пот и вонь.       Это хорошая работа: она буквально силой выдавливает из Сейшу все посторонние мысли, размазывает их по полу в туалете, треплет по углам огромной мастерской, тащит волоком до контейнеров и туда же сбрасывает — как будто бы уничтожая, но на самом деле нет, просто скрывая до поры до времени.       Иногда ей удаётся на несколько минут потеряться из виду: обычно это случается, когда она бежит из мастерской на автомойку или обратно. Сейшу смотрит по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости, сворачивает в узкий проход между мастерской и дохлым автомагазинчиком, работающим только по каким-то святым дням, пробирается за мастерскую, устраивается на старой шине и наслаждается видом на гаражи и помойку. Закрывает глаза и представляет, что, стоит ей выбраться из этого укрытия, и мастерская тут же превратится в маленький гараж Дракена, и он сам встретит её вопросом, где она так надолго запропостилась, а в руке у неё будет пакет с парой коробочек горячей ароматной лапши, сэндвичами и фруктовым салатом на обед.       Прошло почти три недели, и за это время всё произошедшее между ними стало казаться ей жутким сном. Всё больше хочется увидеть Дракена. Вот именно так — бросить всё, уйти посреди дня с работы на несколько часов, добраться до метро и сесть на поезд, а после на автобусе проехать несколько остановок и по знакомой дороге пробежать до места, ставшего таким родным. Дракен наверняка уже нашёл себе нового помощника, и, если она появится на пороге мастерской, тот будет смотреть на неё, как на дурочку — а ну и пусть! Ей ведь всего лишь нужно посмотреть вновь на того, кого так сильно любит, любит, любит. И пускай Хаджиме уже всё сердце ей вытоптал, ходя по нему туда-сюда кругами каждый раз, когда она думала о Дракене, она всё равно будет мысленно повторять одно и то же — она очень любит Дракена. Быть с ним ей нельзя ни при каких обстоятельствах, но вот так тихонько любить ведь никто не запрещает. Дракен, конечно, не простил её и не простит уже никогда, но он наверняка бы не показал, что он её ненавидит, он наверняка бы не прогнал её, а дал бы побыть с ним хоть несколько минут. Ох, ей бы только убедиться, что всё у него хорошо, что он жив, здоров и работает. Может, он бы даже поговорил с ней немного. Конечно, совсем не так, как он разговаривал раньше со своим другом и напарником Сейшу — нет, такой доброты она не имела права даже просить у него. Но если бы он просто рассказал, как у него дела и как работа, она бы уже чувствовала себя совершенно счастливой. Может ли случится так, что она встретит Дракена снова? Может. В конце концов Токио, хоть и является тем ещё огромным муравейником, слишком мал в масштабах всего мира, и Сейшу, сбежавшая на другой конец города, не исключает случайной встречи. Возможно, тогда Дракен даже с ней поздоровается…       — А ты с самого первого дня тут и прячешься, получается? — Сейшу чуть с места не вскакивает от такого внезапного вторжения и, кажется, выглядит слишком напуганной и застигнутой врасплох, потому что слышит следом: — Да чего ты дёргаешься? Не бойся, сиди.       Это тот самый парень, который проводил её в кабинет начальника, когда она пришла сюда устраиваться на работу. Сейшу, замерев, смотрит, как он подкатывает поближе ещё одну шину, до этого валяющуюся возле контейнера, садится на неё, достаёт из кармана сигареты и первым делом протягивает пачку Сейшу, улыбаясь с хитрым прищуром.       — Я не курю, — отвечает она и изо всех сил старается не видеть в этой улыбке никаких знакомых черт.       — Правильно делаешь. А и чёрт с ним! Из нас двоих только я умру пораньше.       Сейшу хочет сказать, что она в принципе прямо сейчас сдохнуть не прочь, правда, сигареты ей в этом вряд ли помогут. Но помалкивает. Вдыхает глубоко холодный осенний воздух с примесью вони с мусорки, а теперь ещё и сигаретного дыма и думает, как бы поскорее сбежать от приставучего, надоедливого и временами даже настырного собеседника.       Почему-то с самого первого дня из всех работников мастерской именно он решил во что бы то ни стало сблизиться с ней: то и дело пытался зацепить её разговором; звал к себе чаще остальных то подержать ящик, то подать инструмент, но, как выяснялось впоследствии, просто для того, чтобы почесать языком. Иногда она деликатно отмалчивалась, иногда просила её извинить и уходила, а в последний раз довольно жёстко ответила, что у неё работы непочатый край, и он ей мешает. И вот сейчас он нашёл её даже здесь. Смотрит. Улыбается. Сейшу его внимание кажется неприятным, ей в принципе ничьё внимание уже не нужно, она ходит сюда к шести утра ежедневно только лишь для того, чтобы заработать денег на ту убогую квартирку, в которой она живёт, и на еду, кажущуюся ей теперь безвкусной. С кем-то дружить и трепаться в перерывах она точно не хочет. Он, кажется, по-хорошему не понимает, потому что двигает шину, на которой сидит, поближе к Сейшу и, чуть наклонившись вперёд и начав откровенно разглядывать её лицо, спрашивает:       — А ты раньше-то где работала?       — В другой мастерской.       — Почему же ушла оттуда?       — С начальником повздорила.       — Нихуя се! А с виду тихушница. Или он что, приставал к тебе? Ну, твой начальник-то?       Довольно этого. Сейшу бормочет под нос, что ей уже пора работать и понимается с места, но он насильно вторгается в личное пространство, спешно хватая её за руку.       — Ну не уходи. Останься. Я же… я прошу тебя. — Запястье её тут же отпускает, и Сейшу прячет обе ладони за спину и делает пару шагов назад. — Ты и представить не можешь, как мне самому здесь осточертело. Работа с утра до вечера, кругом одни и те же тупые рожи, поговорить особо не с кем, так уж, по работе только. А тут ты… вот такая… и видно, что не глупая, и что больше трёх слов за раз связывать умеешь. Пожалуйста, не убегай от меня, я не сделаю тебе ничего плохого. Веришь, а? Не будешь бояться?       Не хочет она никому верить, в том числе и себе самой. Однако, вновь медленно присаживается, мысленно оправдывая свой поступок тем, что парень этот улыбается в точности как Хаджиме, значит, он не злой человек. Злые люди не умеют так улыбаться.       — Я и не боюсь, — глухо отзывается она и шмыгает носом — с наступлением сумерек на улице стало ещё холоднее.       — Как тебя зовут?       — Инуи.       — Не-е-е-ет, ты имя скажи.       — Сейшу.       — Сейшу… Сейшу… Сейшу… — он произносит её имя, будто на вкус пробует, и ей становится невыносимо горько оттого, что она больше никогда не услышит, как её по имени называет Дракен. Лучше уж вообще ей тогда остаться без имени, если не будет больше он произносить его вслух. — Красивое имя. Тебе подходит. А я Джиро.       — Очень приятно.       — Правда? По твоему лицу и не скажешь, что тебе приятно.       — А ты на лицо не смотри, — отвечает она на его усмешку и, вдруг встретившись с ним глазами, держит его взгляд до тех пор, пока он сам не отворачивается на мгновение, чтобы сплюнуть в сторону. Отчего-то ей хочется, чтобы теперь её шрам видели все и все его боялись, как заразы.       — Совсем не смотреть не смогу, уж прости. Больно оно хорошее, лицо твоё. Да и сама ты не плохая девчонка, хоть и неразговорчивая. А я ещё когда тебя несколько дней назад увидел, сразу подумал, мол, ну ничего себе, какая интересная в нашу дыру пришла, прям блондиночка, настоящая. Решил, что сбежала от сложностей да тут теперь прячется, или, может, приехала только-только из какой другой страны и работу ищет. Ты ведь…

***

      — …не японка, Сейшу. Откуда ты?       До этого момента Дракен говорил с ней только о деле — сидел рядом, следил за тем, как она работает, иногда подавал нужный инструмент. Всего несколько дней прошло с тех пор, как он взял Сейшу в мастерскую, и ей было крайне странно видеть Дракена совсем другим: в зале на тренировках он, хоть порой и подшучивал, всё же казался очень серьёзным и даже суровым, а здесь, будучи наедине с ней, и разговаривал иначе, и рассказывал много всего, и даже иногда спрашивал, не хочет ли она отдохнуть и погреться чаем. И это всё ей было ой как непривычно — она, хоть и поняла, что Дракен ей зла не желает, всё равно каждую секунду ожидала подвоха.       Теперь ещё и этот вопрос, взявшийся буквально ниоткуда.       Сейшу нахмурилась и придвинулась чуть ближе к мотоциклу, с которым ковырялась уже добрых два часа. Отвлеклась на мгновение, чтобы по старой привычке перекинуть волосы на плечо и таким образом скрыться от смущающего чужого взгляда. Но, когда сняла перчатку и потянулась рукой к голове, под кончиками пальцев ощутила только голую кожу с короткими-прекороткими волосками — совсем недавно её обстриг Хаджиме, а спустя некоторое время она сходила всё-таки в парикмахерскую и попросила сделать ей волосы покороче, потом ещё покороче, потом ещё и ещё. В итоге девушка парикмахер, снимая с её плеч накидку, цыкнула языком и недовольным голосом пробормотала, что можно было и сразу сказать, если требовалось только обрить виски и затылок. Сейшу, глядя на короткие светлые пряди, валяющиеся на полу, а после — на своё отражение, поняла, что сглупила, ведь не так давно появившееся на её лице пятно от ожога теперь видно всем и каждому, и прикрыть его нечем. Собственно, Дракен впервые и увидел её такой — с почти полностью обритой головой, болезненным свежим шрамом и усталым взглядом, говорящим, что она полжизни прожила, а не всего лишь пятнадцать лет. Дракен всё это увидел и почему-то не испугался.       — Это мама… это всё мама… — Она запнулась, чуть было не произнеся смешное «Это мама виновата». Улыбнулась. Дракен, внимательно следящий за каждой эмоцией на её лице, тоже улыбнулся. — Мою маму привезли сюда родители, когда она была подростком. Для неё тут всё было чужим, но потом она познакомилась здесь с моим отцом, рано вышла замуж, рано забеременела моей сестрой, так что…       — Ого. А ты, получается, два языка знаешь?       — Нет, я знаю только японский.       — Мама твоя разве не говорит на родном языке? Не пробовала учить тебя?       — Нет, она, наверное, его и сама почти забыла. Я слышала-то на нём пару слов, да и те случайно — она бормотала себе под нос и не думала, что за ней кто-то наблюдает. Отец запретил ей использовать другой язык. Сказал, что если она будет говорить на своём языке, то продолжит путать японские слова и общаться так, будто приехала сюда недавно.       — Сурово. Ну а хоть на родине мамы ты когда-то была?       — Смеёшься? Я даже из Токио никогда не выезжала. Только в лагерь летом. Отец сказал, что больше никуда и не нужно, что в других городах и странах смотреть нечего.       — Да уж, да уж… — Дракен рассеянным взглядом изучил работу; легонько толкнув пальцем под запястье, поправил руку Сейшу, неудобно держащую гаечный ключ, а потом с плохо скрываемым горьким сожалением произнёс: — Строгий у тебя папка, да? И просто так спуску, поди, не даёт. Как же ты оказалась во всём этом дерьме с группировками-то? Ну вот как такая, как ты, могла в подобное вляпаться, а?       Сейшу не хотела отвечать ему грубо, не хотела говорить, что это его не касается. Пусть он поступил с ней по-доброму и даже взял на работу несмотря на то, что сам был во вражеской группировке, отчитываться перед ним и выворачивать душу она не планировала. Поэтому и ответила уклончиво:       — У меня есть причина.       — Какая? — не стесняясь, спросил Дракен.       — Личная, — довольно резко отозвалась она.       О своей личной причине по имени Хаджиме она вообще никому не рассказывала, даже маме, которая нет-нет, а пыталась узнать хоть что-нибудь о сердечных тайнах Сейшу то ли из любопытства, то ли из желания сблизиться и поговорить по душам с младшей дочерью точно так же, как когда-то секретничала с покойной ныне старшей. Может, Сейшу и хотелось порой намекнуть хоть словечком о той секретной любви к лучшему другу, разрывающей её юную душу изнутри, но мама действовала слишком в лоб — она говорила что-то вроде: «Моя дочка, ты такая красавица, наверняка мальчики, с которыми ты занимаешься спортом в клубе, сходят по тебе с ума», и Сейшу решала, что лучше прикинуться дурочкой, не понимающей, о чём ей толкуют, ведь только накануне в поединке с одним из «мальчиков, с которым она занималась спортом в клубе» она, продержавшись, однако, достаточно долго, всё же вылетела с одного точного удара в живот и так и осталась лежать на боку, подтянув колени к груди — до жути позорно, ведь ей даже по лицу толком не надавали.       — Извини, я думаю, что это не твоё дело, — попыталась исправиться Сейшу, но и это вышло неудачно с такими-то словами.       Дракен будто и не обиделся вовсе, даже придвинулся к ней ещё поближе.       — Не моё, да. А хочешь скажу, что́ именно — не твоё дело?       — Скажи.       — Не твоё дело — находиться там, куда ты загремела из-за своей этой личной причины, и видеть тех людей, которые сейчас тебя окружают.       — Ты Драконов имеешь в виду?       — Их самых. Ты не должна видеть их, говорить с ними, не то что уж… Да раз на то пошло, ты вообще не должна знать о их существовании! Понимаешь, Сейшу, есть в мире кое-что нехорошее, даже отвратительное, в чём ты не должна разбираться, и с чем сталкиваться не должна. А ты к этому рвёшься. Сама рвёшься, сломя голову. Хуйня какая-то…       — Парадокс, — тихо поправила она. — И почему же это не должна?       — Ты женщина, — хмуро отозвался Дракен.       — Мне пятнадцать.       — Да поебать. Пятнадцать или двадцать пять — какая разница? Не должно тебя быть там, с ними. Не должно!       И всё-таки странно, что разговор вдруг перешёл на такую тему.       Сейшу не любила, когда ей указывают. Сейшу не любила, когда ей понукают и делают вид, что она бестолковая девчонка, которая без веления кого постарше и шагу ступить не может. Сейшу искренне ненавидела, когда находился этот самый «постарше», будь он родным отцом, Хаджиме или Дракеном, и принимался диктовать ей по списку, что она должна делать, а чего нет. Сейшу считала, что к своим пятнадцати годам она в жизни увидела уже всё, и ничто её не удивит, ничто не поставит в тупик, а раз так, то и решения она в состоянии принимать сама. Так что Дракен в тот момент, откровенно говоря, нарывался, а она понятия не имела, зачем он с таким старанием пытался доказать, что в Драконах ей не место.       — Хм.       — «Хм» и всё?       — А что ты ещё хотел услышать? Может быть, что я раскаиваюсь и жалею о чём-то? Так вот, я не раскаиваюсь и не жалею. Я считаю, что каждый человек в этой жизни занимает своё место, каким бы оно ни было. Моё место пока среди них. Что будет потом, и кто будет около меня, я не знаю. Нет ничего более непостоянного, чем люди рядом — они то умирают без спроса, то просто уходят куда-то. Я ещё не научилась удерживать их, так пусть в таком случае хотя бы меня кто-то держит, — заключает она, а потом добавляет тихонько: — на плаву.       Дракен принял такой ответ нехотя, он сам себе не мог объяснить, что именно его так злило и пугало — то ли тот факт, что Сейшу по доброй воле точно не покинет группировку, то ли наиболее вероятное будущее, в котором она оказывается жертвой. Жертвой чего угодно — уличных разборок, спонтанной жестокости от членов другой банды, внутреннего конфликта в её «родной» группировке. Об этом он ей, конечно, не сказал, проглотил и слова, и своё беспокойство. А она внезапно засмеялась — совсем не громко, он бы даже и не понял, если бы не смотрел на неё безотрывно.       — А вообще, отец говорит, что если я ещё раз явлюсь домой с синяками, то он меня сразу же отправит в исправительную школу. Сам. Так что, может, и не долго мне осталось сидеть в Драконах.       — В исправительную школу? В колонию, что ли? Серьёзно?       Сейшу в ответ пожала плечами.       — Разве тебе ничего такого не говорит твой отец?       Дракен, хоть папашу Сейшу знал только по коротким её рассказам, подумал, что тот в случае чего точно церемониться не станет и сам отвезёт дочку туда, куда обещал, да ещё вдобавок скажет, чтоб там с ней разобрались со всей воспитательной строгостью, коей заслуживают все малолетние преступники. И от этого ему стало почему-то ещё горше.       — Говорит.       Сейшу кивает пару раз — то ли Дракену, то ли своим рукам, которые по-прежнему заняты работой. Она хочет сказать что-то утешающее и подбадривающее, но вовсе не жалостливое — нет, она бы не хотела обидеть Дракена жалостью.       — Мне очень жаль, что мы с тобой из тех, кто понимает только крик и боль. Но, с другой стороны, если бы мы были другими, смогли бы мы разве сохранить себя в чистоте внутри? Сомневаюсь. К тому же тогда я бы не встретила тебя, а я ведь очень рада знакомству с тобой, и плевать, что ты из другой группировки.       — Не представляешь, как я этому рад, Сейшу.

***

      Сейшу говорит, как будто ей жаль слов, как будто ей жаль голоса, как будто ей жаль воспоминаний. Упоминая Акане, но не произнося её имени, запинается — с некоторых пор ей кажется, что почившая сестра тоже стала её личной тайной. Так всегда бывает: с момента смерти человека проходит время, много времени, очень много времени, и ты уже стараешься не говорить о нём даже вскользь и случайно, ведь этого человека никто, кроме тебя, и не помнит, и получается, что живёт он только в твоём мире, и ни в чьём более.       — Миленькая, наверное, у тебя сестрёнка, — вновь улыбается Джиро, и Сейшу становится совсем не по себе.       Миленькой ли была бы Акане, останься она в живых? Насколько миленькой ей удалось бы сохранить себя после того пожара?       — Миленькая.       Джиро, будучи не совсем дураком, понимает, что ляпнул не то, но, сориентировавшись сразу, меняет тему:       — А что это на лице у тебя?       — Собака подрала.       — Врёшь. Я учился в медицинском, и прекрасно умею отличать ожоги.       — А раз умеешь, зачем спрашиваешь?       — Может, хочу разговор с тобой завести? Ну, обычный разговор. А то ты ж такая тихоня.       — Странная тема для разговора.       — Предложи нормальную.       Сейшу вздыхает. Вовсе ей не хочется ни с кем здесь разговаривать, особенно с этим надоедливым парнем, у которого улыбка даже сейчас с губ не сползает. Но она решает, что выглядит совсем уж молчаливой, нелюдимой и хмурой, поэтому выдавливает из себя завалявшиеся в глубине души остатки дружелюбия и, стараясь добавить в голос хоть немного интереса, спрашивает:       — И каким образом ты оказался здесь, если учился в медицинском?       — А, бросил, не моё, — беззаботно отвечает он, махнув рукой, словно университет был чем-то несоизмеримо мелким по сравнению с грязной мастерской, в которой он работал сейчас.       — Не твоё?       — Ну да.       — А я тоже училась когда-то, изучала экономику и банковское дело.       — Не доучилась? Бросила или выперли?       — Бросила.       — Тоже не твоё, получается?       — Не моё.       Разговор не задаётся.       Джиро докуривает молча вторую. Сейшу сидит на шине, разглядывая то шнурки на грязных кроссовках, то чахлые, пожухлые от первых ночных заморозков, сорняки около помойки. Тишина наполняется концентрированными сожалениями о былом — у них запах сигаретного дыма. Сейшу думает, что даже если пройдёт чёртова уйма времени — года и десятилетия — всё равно, вспоминая прошлое, она будет вспоминать и этот запах.       Он явно хочет что-то сказать, что-то глубокомысленное и важное для него сейчас. Сейшу не хочет слушать, не хочет слышать, но всё равно не двигается с места — считает, что если притворится тем же сорняком, то сможет избежать тяжких раздумий, а также брошенных невпопад фраз и взглядов, из-за которых можно невольно взять и проникнуться другим человеком.       — А знаешь что, Сейшу, ведь мы с тобой на самом деле не являемся заложниками нашего нынешнего положения, — задумчиво произносит он, бросает окурок под ноги и с некоторой сдавленной злостью втирает его в землю толстой подошвой ботинка.       — Что ты имеешь в виду?       — Мы не привязаны к этому месте и к этой жизни — вот что.       — Да ладно? Мы не привязаны, но почему-то торчим именно здесь, именно вот на этом самом месте возле этого сраного контейнера, вдвоём. Стоит признать, что когда-то в прошлом мы сделали неправильный выбор.       — Сделали, — соглашается Джиро. — Но это не значит, что наш неправильный выбор будет сопровождать нас до конца жизни. В любой момент можно сделать другой выбор, правильный, и… и всё будет иначе.       — Насколько иначе?       — Ну, даже не знаю. Допустим, ты станешь фотомоделью, а я буду прожигать жизнь в казино.       — Казино? Это намного лучше, чем наша мастерская?       Джиро, хохотнув, ерошит рукой волосы, и Сейшу даже в этом жесте видит что-то знакомое. Всё из-за улыбки, из-за чёртовой улыбки, которая принадлежит мёртвому человеку.       — Забыл упомянуть — я являюсь хозяином того казино.       — Ну, это уже совсем другое дело.       Сейшу вообще-то не собиралась улыбаться, но сейчас уголки её губ приподнимаются сами собой, и ей это как будто даже немного больно.

***

      Декабрь подбирается незаметно, крадётся тихим зверем на мягких лапах, будит среди ночи, дышит в затылок, раздувая светлые волосы, влажные от холодного пота после очередного кошмара. Дарит спасительную бессонницу до самого утра.       До самого утра.       Сейшу сидит в постели, пытаясь отдышаться и стереть с лица и шеи липкую влагу. Страшно. Сон страшный. Хаджиме и раньше приносил в её сны жуть и сумрак, но она никогда не боялась его самого. А в этот раз вдруг испугалась — до дрожащих коленок, стучащих зубов, безумных распахнутых глаз.       В сновидении она поднялась по знакомой лестнице, залитой солнечным светом, и открыла дверь в ту маленькую квартирку, в которой они жили когда-то. В прихожей тоже было светло — солнечные лучи проникали сюда из спальни и косыми линиями ложились на стены, оклеенные скучными обоями в цветочек. На тумбочке дожидался полупрозрачный пакет с персиками — его плохо поставили, поэтому несколько крупных плодов упали на пол. Сейшу нагнулась, чтобы поднять их, но заметила на полу мелкие капельки крови и тут же выпрямилась. В спальне быстро мелькнула тень, из-за которой солнечные лучи дрогнули на какое-то едва уловимое мгновение. Кто-то будто шепнул над ухом: «Не ходи туда». Но Сейшу, стиснув в руке фрукт и почти вдавливая пальцы в мякоть, шагнула в спальню. На разобранной постели, в окружении порхающих в ярком свете пылинок сидел Хаджиме. Он плакал навзрыд, и Сейшу поняла, почему: у него не было рук, полностью не было рук, до самых плеч. Он пытался шевелить самими плечами, но из-за каждого движения разбрызгивалась по сторонам слишком алая, будто полыхающая, кровь, и каждое же движение приносило ему невероятные страдания, потому что стонал и всхлипывал он всё громче и громче. Сейшу охватил страх, пополз по спине, как ядовитое насекомое, лапками-крючками цепляющееся за кожу. Сейшу отбросила смятый персик, сделала шаг назад и неудачно наткнулась на комод, шумом извещая Хаджиме о своём присутствии — и он посмотрел на неё тут же, чёрными заплаканными глазами посмотрел и попытался протянуть к ней руки, коих у него не было. Он сказал: «Дай обниму тебя, я так тебя ждал», встал с места и пошёл прямо на неё, ещё громче рыдая, а Сейшу, готовая рвануть из комнаты со всех ног, вдруг натолкнулась грудью на стену — дверного проёма на прежнем месте уже не было, впрочем, как и окна. Впрочем, как и солнца. Она оказалась заперта в тесном ящике с Хаджиме, которого уже даже видеть не могла, но слышала его плач, запах крови и ощущала тяжесть его тела на себе, а на щеках — прикосновение чего-то влажного и пребольно царапающего.       Сейшу долго пьёт остывающий чай, вглядываясь в темноту за окном, разбавленную отражением её бледного лица, вспоминает прошлый декабрь, в котором едва не умерла. Теперь она бесконечно корит себя за ту слабость. Ведь тогда с ней был Дракен, он не дал ей поехать на побережье, не дал лечь в полосе прибоя и раствориться пеной и солёной водой. Сейчас его нет. Какое счастье, ведь теперь хоть жри себя саму по кусочкам — никто и слова не скажет. Сейшу вглядывается в провалы собственных глаз в отражении и думает, зачем ей вообще есть, мыться, дышать? Зачем шлёпать по грязи на работу? Зачем постоянно заставлять себя делать каждое, даже самое маленькое, действие вроде расчёсывания волос или завязывания шнурков на ботинках? Не проще ли будет выключить свет во всей квартире, упасть на пол в тесной прихожей и истечь слезами, с которыми выйдут из тела последние жизненные силы?       Ерунда.       Всё пройдёт. Это просто день такой. Никакой с самого раннего утра.       — Блядский день, — шепчет Сейшу, повторяя за Хаджиме фразу, которую он твердил, порой приходя домой взвинченным и злым. Больше он ничего не говорил, отмахивался от Сейшу и долго-долго переписывался с кем-то, звонил и крыл хуями всех, кто пытался хоть слово вставить в его тирады. Потом становился обычным, ласковым и мягким, хитро улыбался, предлагал куда-нибудь сходить, но приставал к ней, когда она переодевалась, и в итоге они никуда не шли.       — Блядский день. Всего лишь блядский день.       Один. Другой. Третий. И дальше по календарю.       Декабрь катится к середине и одновременно ко всем чертям, а на работе творится не пойми что…       В очередной раз она решается подойти к начальнику и попросить разрешения хотя бы минимально помогать в мастерской. Она готова даже двойную работу выполнять, главное, чтобы среди её обязанностей появилось то, чем она занималась раньше, потому что она уже сама чувствует, как тупеет, возюкая шваброй по полу, чувствует, как забывает то, чему её когда-то учил Шиничиро, потом Дракен, а потом училась и она сама, просиживая свободное время в шиномонтажке и тыкаясь любопытным носом во всё, что казалось ей интересным и важным. Начальник в этот раз выслушивает её недолгую речь, сложив руки на объёмном животе, который, кажется, с каждым днём становится чуть больше. Не прогоняет на самой середине, а честно дослушивает до конца, до самого последнего её «Пожалуйста», сказанного дрогнувшим тихим голосом, потом кивает, и, хлопнув ладонями по столешнице, поднимается с места, очевидно, прилагая для этого чрезмерное усилие.       — Понял тебя, Инуи. Пошли-ка со мной.       Сейшу от внезапной радости не знает, куда деваться, и едва ли не вприпрыжку вылетает вслед за ним из кабинета.       Он вновь подводит её к двери каморки, за которой находится то, что Сейшу и так видит ежедневно — тряпки, швабра, ведро. Приговор и наказание.       — В туалете грязно, — совершенно ровным голосом произносит толстяк и глядит на неё, чуть склонив голову к плечу, выжидая.       — Что?       Ох, лучше бы ей помалкивать. Или кивнуть, попросить прощения и, подхватив пустое ведро, рвануть туда, куда ей явно указали.       — «Што?» — передразнивает он и рывком распахивает дверь. — Ты, мать твою, смеёшься надо мной? Я же сказал тебе — в туалете грязно! Какое именно слово тебе не понятно: «туалет» или «грязно»?       Сейшу спиной чувствует взгляды, обращённые на неё со всех сторон. Оборачиваться и смотреть на лица тех, кто теперь будет насмехаться над ней всю ближайшую неделю, слишком унизительно, все до сих пор помнили её первый день здесь, а добавлять ещё повода для веселья она не намерена.       — Всё понятно. Но я мыла там вчера.       Из его горла вырывается какое-то невнятное бульканье, напоминающее одновременно отрыжку и смешок, и Сейшу даже не хочет задумываться, что именно это было.       — Мыла вчера? Значит, кому-то из вас, — он тычет пальцем в сторону и орёт, напрягая шею и брызгая слюной, — кому-то из вас нужно целиться лучше! А ты… ты, Инуи, быстро взяла свою сраную тряпку и пошла оттирать то, что там осталось! И чтоб твою задницу в моём кабинете я видел только в дни зарплаты! Ясно?       Он не дожидается ответа, пинает ногой несчастную дверь, откликнувшуюся пронзительным визгом несмазанных петель, и шагает прочь, а Сейшу остаётся наедине с собой и глупыми шутками, которые бросают в неё, соревнуясь в остроумии, и над которыми, как предполагалось, она тоже должна посмеяться.       Ну и ладно. Когда она боялась грязной работы? Да никогда вообще. Работа есть работа, и неважно, что ты делаешь: готовишь изысканные десерты или отмываешь загаженный туалет. Работа — это всего лишь возможность провести время с пользой. Польза для Сейшу и её же персональный урок — учиться очищать мир вокруг, а заодно и собственную душу. Очищать душу, очищая мир вокруг.       Её мир похож на этот липкий кафель, в её мире такой же смрад, хотя… и того похлеще, ведь она-то с собой мертвеца таскает                                                                                     кру-                                           гло-                                                                                     су-                                           точ-                                                                                     но.       И никому до этого нет дела. А вот до туалета есть. Это всего лишь путь. Маленький грязный путь от угла до угла, от двери до узкого окошка почти под потолком.       Какого же чёрта именно сейчас так тяжко?       Сейшу готовится взяться за работу с невероятным рвением, но её хватает лишь на то, чтобы натянуть на руки перчатки и плеснуть дезинфицирующее средство в ведро с водой. После она сползает по стене и, уткнувшись лицом меж собственных колен, позволяет себе заплакать навзрыд о Хаджиме, который теперь каждую ночь навещает её и пугает, пугает, пугает, не позволяя ухватить хоть немного спокойного сна; о Дракене, который мог бы быть рядом. Мог бы. Первому бы отпустить её на веки вечные, а второму появиться вдруг из ниоткуда, обнять, утешить и заверить, что всё станет хорошо. Вот прямо сейчас и станет.       Но появляется, конечно, не Дракен.       Хлопает дверь последней кабинки и Сейшу, осознавшая вдруг, что была здесь не одна, не успевает даже подняться и кое-как утереть лицо, потому что на её плечи тут же ложатся приятной тяжестью чужие ладони.       — Ну-ну, ты чего так раскисла? Из-за нашего дурака, что ли? Да-а-а, здорово он на тебя наорал, давно такого не было, ребята некоторые прям прихуели.       Некоторые. Некоторые — это те, которые предлагали ей помощь с уборкой в, очевидно, мужском туалете, когда она взяла ведро и направилась туда, стараясь не смотреть по сторонам, чтоб не видеть глупых улыбающихся рож? И этот Джиро один из них вообще-то. Пусть он после того их случайного вечернего разговора за мастерской изо всех сил старается втереться к ней в доверие, Сейшу знает наверняка — он общается со всеми здесь, и она совсем не удивится, если придёт завтра утром на работу и услышит новую порцию насмешек из-за того, что накануне забилась в угол в туалете и прорыдала, потому что на неё накричали.       Сейчас, перед ним, перед этим незнакомым, странным, вечно улыбающимся человеком лучше сделать вид, что ничего особенного не произошло.       — Нет… нет, вовсе не из-за этого. У меня просто… просто случилась неприятность, — тихо говорит она, заодно вытирает щёки, старательно избегая испытующего взгляда напротив. — Небольшая. Небольшая неприятность, вот и всё.       — И какая же?       — Сестра умерла, — Сейшу ляпает первое, что в голову приходит, и едва сдерживается от новой порции слёз, нижнюю губу изнутри кусает до боли, но всё равно чувствует, как медленно течёт из уголков глаз, словно из переполнившегося сосуда.       — Когда?       — Восемь лет назад.       — Бля…       Сейшу странно осознавать сквозь пелену затяжной бессонницы и отчаяния, что человек, чьи руки сейчас довольно крепко сжимают её плечи, смотрит на неё серьёзно и озабоченно, без малейшего намёка на привычную улыбку, что он молчит не потому, что впервые за всё время не хочет говорить, а потому что не может подобрать слов. Сейшу не желает ставить никого в тупик. Не его, не здесь и не сейчас, когда она сама в чёртовом грязном тупике между раковиной и ведром, из которого распространяется скребущий горло запах дезинфектанта.       — Знаешь, сестрёнку твою я тебе, конечно, не верну, — произносит Джиро, наконец отпуская её плечи и садясь на кафель рядом. — Но я могу поговорить с нашим говнарём, чтоб он позволил тебе нормальными делами заниматься, а не… а не этим вот всем.       — Я уже просила, и не раз, — тихо отвечает Сейшу. — Ладно, не бери ты это в голову и извини за то, что тебе пришлось видеть. Мне пора…       — Да подожди ты! — Джиро не даёт ей подняться, цепляя за локоть. — Вечно сбегаешь. Сейчас тебе точно никуда не пора, так что уж будь добра, дослушай меня, деловая. — Сейшу поворачивается к нему, подогнув под себя одну ногу, а Джиро, поняв, что в этот раз она убегать не собирается, со знанием дела продолжает: — Вообще тут очень нужны работники, я вот помощника уже несколько недель прошу. Но тебе по просьбе он работу принципиально не даст, потому что ты женщина.       — Только в этом причина?       — Ну да. Наш толстяк не так давно развёлся, и, как говорят, жёнушка оттяпала у него при разводе — будь здоров! — и махнула с любовником в Европу. Вот он и срывается на всех баб. Так что не бойся, лично ты тут не при чём. Но с тобой он говорить даже не будет. Поэтому давай поступим вот как: сегодня ты делай, что он велел, а завтра прямо с утра я ему на мозги покапаю и выпрошу тебя к себе в помощники. Ну, это при условии, что ты и правда не пиздела насчёт опыта и великих знаний, потому что по тебе, куколка, и не скажешь, что ты у нас трудяга.       Сейшу становится обидно. Она всегда была старательной в учёбе и много работала, а теперь оказывается, что она производит впечатление изнеженной ленивой девицы.       — Я работала в мастерской, ремонтировала байки, потом помогала в шиномонтажке, бралась за некоторые заказы. Я всё умею, я не врала.       — Ну хорошо-хорошо, верю, не обижайся. Что ж, тогда договорились? Завтра уже займёшься делом. Рада?       — Очень, — Джиро в ответ только улыбается. — Но скажи, зачем ты так со мной?       — Как? По-человечески? Так это ж нормально. Разное в жизни бывает, Сейшу, все мы иногда становимся слабыми перед чем-то плохим. Я вот тоже с девушкой расстался недавно. Да не, не, я это просто так говорю, чтобы ты поняла, что у всех у нас бывают проблемы. У меня вот сразу после этого как будто чёрная полоса началась — всё через жопу. Ну вот всё. Поверишь? Сидел, думал, думал, думал, разное думал на самом деле, и больше всего о том, что работа моя дерьмо, да и сам я дерьмо. А потом как-то… выкарабкался, успокоился. Жив теперь.       — Из-за чего расстался? Если не скрываешь, конечно.       — Зарабатываю мало. Всем же подавай кого побогаче. Да я её и не виню. Ну кому нужен простой механик?       Сейшу, в эту же секунду вновь вспомнив Дракена, хочет ответить: «Мне нужен», но вовремя прищемляет язык.       — Я думаю, у тебя ещё всё впереди, — скромным эхом отзывается Сейшу. — Иногда люди, по которым мы скучаем, но с которыми наши дороги по каким-то причинам расходятся, действительно оказываются нам не нужны, только мы это осознаём не сразу.       — Возможно, ты и права, Сей-шу-у-у-у… — говорит он, вытягивая последний слог её имени и улыбаясь будто только для себя одного.