Котенок и послание в будущее

Когда я вернулся, отец уже ждал меня, сидя в кресле в гостиной и, время от времени отрывая серьезный взгляд от газеты, чтобы посмотреть на экран. Телевизор бормотал в углу что-то невразумительное, и я молча сложил свои вещи на полку обувного стеллажа. Отец нахмурился и поднял на меня глаза поверх газеты. – Что с твоим лицом? – спросил он, выпрямляясь. – Надеюсь, ты не посеял на этот раз ничего? – Нет, – я вздрогнул. Обычно в те дни, когда читал газеты, он становился более нервным и его проще было вывести из себя. – Ты уверен? Покажи-ка ключ. Я молча вынул из кармана связку и положил на стол. – М-м, – протянул он задумчиво, – Значит, в Школе Искусств опять опозорился? Ничего нового. Я же говорил, что тебе давно пора бросить. Он демонстративно вздохнул, возвращаясь к чтению. Я долго стоял в обескураженной тишине, ожидая, что он продолжит, но он сидел неподвижно. Очки с толстыми стеклами едва удерживались на кончике его носа, но он не замечал этого, увлеченно разглядывая страницу. – Я пойду ужинать, – сообщил я, выходя в коридор. Холодный суп и два последних куска черного хлеба сложно было назвать полноценным ужином после такого изматывающего во всех смыслах дня, а открыв холодильник, я быстро убедился в том, что в своих догадках не ошибался: отец не ходил в магазин. Оборачиваясь, он проводил меня удивленным взглядом. – Ты куда собрался? Уже темно. Я замер на месте, не успев натянуть ботинок. – В магазин напротив. Я мигом. Через минут пять вернусь. Он махнул рукой, щелкая каналы на телевизоре. – Купи мне сигареты и можешь идти на все четыре стороны. Я давно привык к его странному поведению и суровой манере, с которой он говорил не только со мной, но вообще со всеми, с кем ему только приходилось общаться. Его собственные родители были военными, и с раннего детства привили ему привычку отчеканивать каждое слово. Выйдя на крыльцо, я замер ненадолго, прислушиваясь к слабому шелесту только-только распустившихся листьев, и направился в сторону перекрестка. Такой оживленный днем, город будто погрузился в приятную дрему: никого не было на улицах, и единственным светлым пятнышком казался светофор на пустом перекрестке. Красный, желтый и синий – как-то раз я назвал эти три цвета, на что получил от отца возмущенный взгляд: он решил, что я ничего не выучил, и остаток вечера дотошно объяснял, как важно отличать одно от другого. Тогда еще никто не знал, что у меня цветовая аномалия. Я перешел улицу. Звон колокольчика тонко поприветствовал меня на входе, и я направился прямиком к полкам с десертами. Шоколадные пирожные уже закончились, и пришлось выбирать из того, что есть. – Сегодня не повезло, – сочувственно закивала продавщица, – но эти тоже вкусные. Может быть, завтра утром будет привоз. – Утром мне в школу, – вздыхая, я разглядывал полки за ее спиной и вдруг вспомнил, что забыл купить сигареты, – Простите, можете продать мне вон те с синими полосками? – Какие? – девушка обернулась, пробегая глазами по верхнему ряду. – Это для твоего отца? – догадалась она, нахмурившись, – Все никак не бросит? Твое счастье, что я тебя знаю, а то бы не продала. Она быстро завернула упаковку в пакет и протянула мне. – С тебя тринадцать фунтов. Я расплатился и вышел, пряча пакет в карман. Получив желаемое, отец несколько смягчился и даже пожелал мне спокойной ночи, хотя даже доброе утро я по временам не слышал от него долгими неделями. – И как тебе их продают? – полюбопытствовал он, пристально изучая мое лицо, от чего я даже поморщился. – Вроде старше своих лет не выглядишь. – Меня знают, – пояснил я коротко, – Девушка на кассе. – Девушка? Это у которой волосы красные? Кажется, припоминаю, – и тут же, будто вспомнил о чем-то, он осекся и сменил тон, – А-а, точно, ты же не видишь. Я немного растерялся и пожал плечами. Отец сделал затяжку и, улыбаясь, прокомментировал вслух: – Все-таки хороший табак. Хотя магазин та еще блошиная лавка. Я надеюсь, ты у меня не куришь? – его губы искривились в насмешливой улыбке. – А то ведь не дорос еще. Что-то в этом тоне было отталкивающим, и я развернулся, чтобы пойти к себе, но он остановил меня возле лестницы. – Что там у тебя в твоей художке стряслось? – Все в порядке, – буркнул я себе под нос и, не дожидаясь дальнейших расспросов, пошел наверх. Стоило рассказать ему правду, и беседы о том, какой большой ошибкой стало занятие рисованием, было не избежать. Эти разговоры набили мне оскомину еще в детстве, и слушать об этом теперь было бы совершенно невыносимо. – Покидаем камешки? – весело рассмеялся Мэтт. Утром на другой день он получил высший балл за контрольную по физике и был просто необычайно доволен собой. – Давай, пошли! Заодно проверим, насколько хорошо у тебя теперь получается, – он тащил меня за руку вдоль мелькающей за деревьями водной глади. Стояло удивительное затишье, и порывы слабого ветерка не могли нарушить мирного спокойствия голубого зеркального озера. Я упирался ногами в землю в тщетной попытке заставить его притормозить, но он был сильнее меня, и мне, хоть и нехотя, пришлось поддаваться. – Физика – ерунда, – рассуждал он вслух, – А вот рисование – та еще загвоздка. Как думаешь, нас возьмут на выставку? Я пожал плечами, вспоминая невольно произошедшее накануне. Миссис Ларсон была одной из тех особенно сварливых и обиженных жизнью женщин, мимо въедливого взгляда которых не проскользнул бы ни один неверный мазок, ни одна композиционная ошибка. – Что-то мне подсказывает, что нет, – важно заметил Мэтт, поглядывая на солнце. – С ней не выйдет. И очень жаль. Эти выставки – серьезные штуки: за них и сертификаты дают, и даже рекомендацию могут написать для колледжа. Последняя фраза вывела меня из задумчивого сомнения и заставила поднять на него глаза. – Рекомендацию, говоришь? – Именно, – кивнул Мэтт с видом эксперта. – А ты не знал? – Нет… – растерялся я. – А откуда ты знаешь? – Мне мама говорила. Она долгое время преподавала в Школе Искусств. – В нашей школе? – Не-ет, – отмахнулся Мэтт, – Нет, конечно. Она очень давно преподавала. Но она сказала, что эта система до сих пор работает. Знаешь, думаю, если бы мисс Грэй осталась, у нас был бы шанс. Мы спустились к озеру, и Мэтт, хмурясь, запустил руку в золотистый песок. Крупный плоский камень отыскался довольно быстро и через секунду, просвистев над прибрежной травой, плюхнулся в воду. – Что-то не вышло, – я озадаченно покачал головой. – Сам вижу, – Мэтт покраснел и насупился, бросая мне новый камень. – Посмотрим сейчас, что у тебя выйдет. Прицелившись, я метнул его, и мы оба замерли в ожидании. Пролетев метров пять, он с печальным плеском пошел ко дну. Лицо Мэтта расплылось в самодовольной улыбке. Мы переглянулись и оба захохотали, оставляя позади тяжелые мысли о заботах школьных будней. – Промазал, промазал! – завопил Мэтт, прыгая по берегу. – Давай еще один! – Давай, – согласился я, ведомый внезапно разгоревшимся азартом. – Кто проиграет, исполняет желание победителя. – Идет! Мы ударили по рукам и принялись искать плоские камни среди множества старых пробок, стеклышек и мокрой травы, путавшейся под ногами. – Слушай, а вода для тебя какая? – спросил Мэтт неожиданно, поддевая носком пустую жестяную банку. – Синяя ведь? Я перевел взгляд на озеро. В своем безмолвном безмятежном спокойствии, оно казалось отражением ясного, кристально чистого неба. – Синяя, – уверенно кивнул я. – Но иногда бывает серая или желтая, если в ней отражаются листья. – М-м. А вот эта банка какая? – он пнул жестянку, и она, бряцая, покатилась к воде. – Красная, – наугад сказал я, смеясь. – А она неплохо плавает. – Может, запустим послание в ней? – Мэтт бросился догонять находку, – Давай сюда лист! Мятый тетрадный лист, на котором я играл сам с собой в крестики-нолики, послужил отличным конвертом для письма. Кое-как приделав на место ржавую крышку, мы метнули банку подальше от береговой линии. – Кто-нибудь найдет ее, вот же умора будет, – забавлялся Мэтт. – Слушай, Джей, а, может, мы сами ее найдем когда-нибудь? Года через два, когда станем уже совсем взрослыми. Или, может быть, через десять лет? Он уселся на край бревна, валявшегося здесь же в траве и мечтательно посмотрел на небо. – Сомневаюсь, что она к тому времени уцелеет, – усмехнулся я. – Но кто знает. – А ты думал уже, что потом делать будешь? Ну, когда школа кончится? Этот вопрос так часто задавал мне отец, что я, не задумываясь, отвечал заготовленной и одобряемой всеми фразой: «поступлю в университет», но когда его задал друг, это прозвучало совсем иначе. – А ты сам-то думал? – спросил я, чтобы прощупать почву. Мы с Мэттом были знакомы целую вечность, но еще ни разу не обсуждали что-то серьезнее комедий по телевизору и глупых шуток, которые выкрикивал на уроках мой одноклассник Сэм. – Я? Думал, конечно. Я в колледж пойду. Все равно ничего, кроме рисования, толком не умею. – А вот я пока не решил. Отец меня отговаривает от колледжа. – А ты его не слушай, – Мэтт швырнул в воду камень. – Мне мама тоже много чего говорит, но если бы я все это выполнял… Это же и с ума сойти можно! Сделав три блинчика, осколок булыжника скрылся под толщей воды. – Всего три, – сообщил Мэтт голосом разочарованного футбольного комментатора. – Нечестно. Теперь ты. Мой бросок оказался удачнее, и он совсем скис. – Шесть, – без энтузиазма заметил он, поглядывая на воду. – Давай свое желание пока я не передумал. – Сходи со мной на заброшенную стройку. Я всегда хотел, но одному страшновато. Но сейчас день, бояться нечего. Мэтт почесал в затылке, а потом странно посмотрел на меня, будто пытался прикинуть, что такого я мог задумать, но я смотрел на него в упор, не имея никакого скрытого умысла. – На стройку, говоришь? А нас там никто не поймает? Вдруг охрана какая-нибудь… Я рассмеялся. – Охрана? Это вряд ли. Я каждый день прохожу мимо, и еще ни разу не видел. Мэтт задумался, и его лицо приняло серьезный сосредоточенный вид. – Твое счастье, что я всегда держу свое слово, иначе не видал бы ты этой стройки, как своих ушей, – сказал он, решительно поднимаясь. – Пошли! Солнце пекло яростно, но стены опустевшего бетонного колодца встретили нас прохладой. Здесь было довольно мрачно, и, даже несмотря на то, что сквозь щели в массивных плитах с улицы пробивались лучи, это не скрашивало серости общей картины. Здесь и там были раскиданы железные балки, обломки труб, куски керамических блоков, измельченных частично до состояния темно-коричневой крошки. Сперва нам казалось, что мы здесь были совсем одни, но вскоре Мэтт обнаружил на одном из подоконников груду всевозможного мусора, которую кто-то старательно сгреб и оставил в углу. – Батончики ели, – проворчал он, разглядывая блестящие фантики. – Мои любимые, между прочим. Я подошел ближе, и от обилия красок у меня зарябило в глазах. – Это те зеленые? – Наконец увидел? – хитро заулыбался он. – Не зря, значит, я тебе столько лет вдалбливал. Это зеленый. А это желтый. А это цвета морской волны. Он разложил три обертки в ряд, и ткнул в одну пальцем. – Это какой? – Зеленый, – не утруждая себя догадками, кивнул я. – А это? – Тоже зеленый. – Так не пойдет, – Мэтт собрал все бумажки в кучу. – Врешь. Ничего ты не отличаешь. Шумно вздохнув, Мэтт пристроился на краю подоконника и боязливо спустил ноги вниз. – Интересно было бы узнать, как ты видишь, – протянул он чуть погодя. – Может быть, и изобретут когда-нибудь очки для дальтоников. Я тогда буду тебя просить мне зеленые батончики покупать, – неожиданно хихикнул он, – Каждый день. Вид с пятого этажа произвел на меня неизгладимое впечатление. Я стоял на самом краю, уцепившись за край стены, и удивленно глядел на мелькавшие за чертой огороженной строительной зоны крошечные фигуры цветных человечков. Наш дом был типичным для этих мест одноэтажным зданием с чердаком под крышей и потолками скромной высоты. – Голова кружится? – усмехнулся Мэтт, хотя у самого задрожали руки. – Для тебя это, конечно, высота почище Елизаветинской башни. А ведь я там был. Ух, и жутко было. Думал, прямо на шпиле помру. Он захохотал, довольный своей остроумной шуткой. – Кто же тебя пустил-то туда? Ты и в Лондоне никогда не был. – А мне это во сне привиделось, – продолжал он, не спуская глаз с черной точки внизу прямо рядом с нагромождением бетонных плит. Это была задняя сторона здания, защищенная от попадания прямых солнечных лучей. Я прищурился, силясь разглядеть в очертаниях силуэта что-то знакомое. – Ты тоже это видишь? – зашептал Мэтт, дергая меня за штанину, отчего носок ботинка скользнул, осыпая белую пыль с подоконника. – Помогите, падаю! – взвизгнул я. – Никуда ты не падаешь, – рассердился Мэтт. – Я держу. Смотри лучше. Тень, размером не больше горошины, сделала прыжок, другой, третий, и шмыгнула под одну из плит. – Это просто кошка, – протянул Мэтт разочарованно. – Какая ерунда. – А ты думал призрак? – я рассмеялся. Мэтт скривил губы и нахмурился. – Нет. Призрак – тоже глупости. Мы долго смотрели вниз, но зверек больше не показывался. Непреодолимое желание слезть с опасной конструкции, на которой я балансировал, чтобы не показаться трусом, в конце концов победило, и я предложил спуститься. – Струхнул, ну, признай же, струхнул, – не унимался Мэтт. Его хриплый смех разбивался эхом о бетонные стены, но сопротивляться он почему-то не стал. – Мне любопытно стало, – сказал я, с трудом отпирая металлическую дверь с разбитым замком. – Может, она бездомная? – Сдались тебе эти кошки. Тебе же все равно не разрешат домой ее взять. Я шикнул на него, оглядывая широкий двор по всему периметру. Словно гипсовые бледные изваяния, своими безглазыми лицами на нас смотрели сваленные в кучу строительные блоки, и я поморщился. – Кажется, убежала, – недовольно комментировал Мэтт, следуя за мной по узкой дорожке. – И зачем спустились, когда лучше бы на крышу слазили? – Это еще успеется, – отмахнулся я, заглядывая за пустую ржавую бочку. – Не болтай, а не то спугнешь. – Кис-кис! – игнорируя замечание громко позвал Мэтт, и прежде, чем успел получить укоризненный взгляд, воскликнул: – Вон она! Черный хвост замелькал меж двух сложенных друг на друга плит, и две пары блестящих глаз показались из-за под одной из них. Я протянул руку, и котенок высунул мордочку на свет, но затем так же быстро скрылся. – Ты его пугаешь, – важно пояснил Мэтт. – Это все потому, что у тебя никогда кошки не было. Он запустил руку под плиту и стал подзывать котенка. Раздалось недовольное шипение, и, юркая черная тень выпрыгнула из укрытия и помчалась в сторону дома. Мэтт топнул ногой. – А ну стой! Куда побежала? – Не надо, – я остановил его за плечо. – Пусть бегает. Может, она дикая. Тогда нам к ней совсем будет не подобраться, а ты еще и кричишь. – Какая же она дикая? – Мэтт уставился на меня с нескрываемым удивлением. – У нее ошейник был. Красный. Я вздохнул и покачал головой. Сколько раз я уже повторял ему, что не вижу красный. Неужели он не запомнил?