Часть 1

Жеана Фролло привела в собор жажда трёх вещей: любви, хорошего обеда и денег. Удовлетворить первые две жажды никак нельзя было без третьей. Крошка Изабо слыла особой меркантильной и дарила свои услуги только за вознаграждение, а трактирщик не кормил даром даже братьев архидьякона. Вернейшим средством раздобыть денег Жеану представлялся визит к брату, правда, выдача кошелька всегда сопровождалась занудной проповедью. К тому ж за Жеаном водились кой-какие грешки — ректор Торши наверняка уже донёс о них Клоду. Жеан нерешительно потоптался на паперти. Что, как Клод окажется в дурном настроении и головомойку устроит, а денег не даст? Такой исход его не устраивал, но три неутолённые страсти призывали рискнуть. Жеан кинул завистливый взгляд на стайку попрошаек, выстроившуюся в две шеренги подле портала Страшного суда. Ни один входящий или выходящий, таким образом, не мог миновать этого живого коридора, тянущего руки за подаянием. — Если братец откажет в деньгах, так я назло ему стану побирушкой и простою тут весь день кряду. Пусть люди видят, как архидьякон Жозасский заботится о брате, доведя его до крайней нужды. Зато никаких тебе назиданий! — подумал Жеан. Нищие, как будто угадав его намерения, сделали страшные лица, а безобразная старуха, стоявшая ближе всех к школяру, многозначительно приподняла клюку. Жеан понял намёк и отступил подальше. Как раз в тот миг душевных метаний мимо проходил причетник. — Послушай, дружище, что архидьякон Жозасский, у себя? — окликнул его Жеан. — Он в башенной келье, — ответил причетник, — и я вам не советую его беспокоить, если вы, конечно, не сам король или папский легат. — Чёрт побери! Не слишком обнадёживающее начало! — пробормотал Жеан сквозь зубы. Он вспомнил бараний бок, жарящийся сейчас в съестной лавке на улице Охотничьего рожка, и решительно сдвинул шапочку набекрень. Этот жест означал, что школяр готов действовать во что бы то ни стало. Он проскользнул в маленькую дверь и смело начал восхождение по лестнице святого Жиля. Вскоре, однако, энтузиазм угас, бесконечные ступени, извивающиеся винтом повороты утомили Жеана. Он неоднократно проклял архитектора, темень и брата, вздумавшего обосноваться на этакой верхотуре, он запыхался и едва переставлял ноги. Наконец он достиг дверки, ведущей в Северную башню. Здесь он налетел на нечто большое, шумно дышащее, и испуганно отпрянул. Кто-то огромный ворочался и ворчал в темноте. Жеан затаил дыхание. По счастью, потёмки не позволяли им как следует разглядеть друг друга. — Уф! Да это же Квазимодо! — сообразил наконец Жеан. — А я-то принял его за ожившую гаргулью! Да, Жеан оказался прав: он действительно встретился с Квазимодо, также взбиравшимся на вершину башни. Звонарь тревожно огляделся, так и не обнаружив того, кто толкнул его в спину. Успокоившись, он отворил дверцу и, бормоча, удалился. — Давненько не проведывал я моих девочек, — разобрал Жеан. — А горбун-то не промах, даром что рожа страшней Вельзевула, — присвистнул школяр, невольно преисполнившись уважением к Квазимодо. Конечно, ему сделалось интересно, где и какие девочки скрываются в башне, и он, рассудив, что деньги с братом подождут, принялся осторожно красться за звонарём. Тем более им было по пути. Через несколько минут Жеан очутился на небольшой площадке, освещаемой солнечным светом из узкого окна. На площадке обнаружилось две двери: одна, поменьше, в боковом углублении, несомненно скрывала вход в ту самую запретную келью; другая, побольше, вела в колокольную клеть — в неё-то и вошёл Квазимодо. Жеан, изнывая от любопытства, приник ухом к двери побольше. Он явственно расслышал поступь Квазимодо и его басовитый голос. Квазимодо, как все глухие, говорил громко. — Соскучилась без меня, Мари? — приговаривал он. — Ну, не сердись, я ведь не позабыл тебя. Дай-ка тебя поцеловать! А ты, Жакелина? Поди, застоялась без меня? Ничего, скоро я тебя как следует раскачаю! Пока что я отполирую тебе бока. Не молчи, Барбе, не то твой язык совсем заржавеет. Нынче уж я устрою тебе славную гонку и ты вдоволь прокатишь меня на спине. Эммануэль, лентяйка, не думай остаться в стороне! Вот как крепко я тебя обниму! Гийом, Тибо, присоединяйтесь! По мере того, как Жеан вслушивался, его глаза делались всё шире. — Вот так ловкач, клянусь папским брюхом! Да у него там целый гарем, — потрясённо прошептал он. Как же он недооценивал горбуна! В другой час Жеан непременно проник бы в звонницу, чтоб полюбоваться на Марию, Эммануэль и прочих, а то и свести с ними знакомство. Живот его требовательно заурчал, напоминая о том, сколько вкусностей можно купить на те деньги, что удастся выманить у брата. Вздохнув, Жеан направился к маленькой дверце. Клод читал, придвинув кресло к столу. Жеан остановился на пороге, кисло поглядывая на огромный фолиант. Он предпочёл бы застать брата за приготовлением яичницы, однако очаг не горел, да и котёл, висевший в его жерле, наверняка предназначался не для похлёбки. Клод на секунду поднял глаза на брата и снова уставился в книгу, притворяясь, будто не замечает вошедшего. — Гм! — сказал Жеан. — Зачем ты явился? — холодно спросил Клод, не отрываясь от чтения. — Мой кошелёк совсем опустел. В нём не сыскать самого завалящего денье, даже если б его обшарил Батист Птицеед, а уж он-то знает толк в карманных кражах, — сообщил Жеан. В доказательство он вытащил из-за пазухи кошелёк, действительно пустой, и помахал им перед носом Клода. — И как это связано с твоим визитом? — не сдавался Клод. Жест крайней нищеты, очевидно, не тронул чёрствое сердце архидьякона. — Нужно же его наполнить! — воскликнул Жеан, состроив умильную гримасу. Клод наконец поднял голову от книги. — Я наполнял его не далее, как на прошлой неделе, и полагал, что обеспечил тебя на месяц. Скажи, Жеан, где те деньги, которые я дал тебе? Ты оставил их в кабаках или у девок на улице Глатиньи? — Зачем же так грубо, братец? Я оставил их в лавке книготорговца, где приобрёл сочинение Цицерона, а потом купил свечей, чтобы читать по вечерам. Клод хлопнул книгой о стол. Грохнуло, как из пушки. Школяр невольно подпрыгнул. Клод меж тем поднялся в полный рост и сложил руки на груди с видом оскорблённого достоинства. Солнечный луч, прорвавшись в пыльное оконце, лёг ему на темя. — В следующий раз придумайте ложь получше, Жеан! Вот здесь, — Клод кивнул на стол, — лежат свидетельства того, как вы проводите время в Торши. О Цицероне в них ничего не говорится. Клод всегда переходил с братом на вы, когда особо злился и готовился прочесть строгую нотацию. Увы, появление денег ничто не предвещало. — Чтоб у проклятого Тибо отсохли руки, — с досадой буркнул Жеан. — О чём вы бормочете? — Я говорю, братец, что наш ректор сам проторил дорогу на улицу Тиботоде, — беззаботно ответил Жеан. — А кто отколотил палкой виконта де Рамоншана? — вскипел Клод. — Кто изорвал одежду на Майе Фаржеле? Кто обозвал мэтра Мюнье старым рогоносцем? Кто, наконец, позорит нашу фамилию, околачиваясь у продажных девиц? Последние слова задели Жеана за живое. Правда, он был повинен во всех перечисленных братом грехах, но не выносил, когда обвинения высказывались в лоб. Да и заветный кошелёк отодвигался всё дальше и дальше, подобно линии горизонта. Так не годилось. Жеан сорвал с головы шапочку и ударил ею о колено. — Ты упрекаешь меня в безнравственности, братец архидьякон? Меня? Когда твой звонарь обхаживает целую компанию девиц у тебя под носом? — Что?! Лицо Клода пошло красными пятнами и даже лысина запылала от гнева. — Ну да, — настаивал школяр, — я сам слышал, как он целуется с ними на колокольне. И не один! Клод опрометью вылетел из кельи, на ходу швырнув брату кошель. Жеан поймал подношение, с довольным видом взвесил на ладони и покинул келью, опасаясь, как бы Клод не передумал. Ему, конечно, хотелось поглядеть, какой разнос брат устроит Квазимодо и как побегут с колокольни скрывающиеся там девицы, но голод пересилил все остальные чувства. Напевая, Жеан побежал вниз по лестнице. Спуск, как известно, даётся легче, чем подъём, да и возможность отведать бараний бок с кашей и навестить Изабо подгоняли хитрого школяра. Клод, клокоча от праведной ярости, ворвался на колокольню. За считаные секунды воображение нарисовало ему картину гнусного распутства, устроенного вероломным воспитанником. К вящему удивлению, он не застал никаких девок: верно они, заслышав шаги, успели попрятаться. Квазимодо, как ни в чём не бывало, натирал тряпкой колокол. — Где они?! — вопрошал Клод, бегая по звоннице. — Где ты их прячешь? Квазимодо с изумлением наблюдал, как мэтр рыщет в его владениях, заглядывая во все углы. Он не понимал, чем прогневал архидьякона, ибо содержал в порядке и колокола, и помещение, где они обитали. Верно, в последние недели он охладел к своим медным друзьям и не так ретиво, как прежде, исполняет возложенные на него обязанности. Не потому ли сердит мэтр? — Где ты их прячешь? — повторил Клод, тяжело дыша. — Здесь нет никого, мэтр, — удивлённо ответил Квазимодо. Архидьякон топнул ногой. — Не лги мне, негодяй! Я всё знаю! С кем ты здесь целовался? Он сопроводил слова столь выразительным жестом, что Квазимодо сразу всё понял. Наверное, грех целовать колокола и вообще разговаривать с ними, оттого мэтр и разозлился. — С М… Мари, — запинаясь, ответил несчастный звонарь. — И с Жак…келиной… И поцеловал Тибо. И погладил Габриэля. Клод взревел. Остатки волос на его голове поднялись дыбом. Стая ворон от ужаса снялась с крыши башни и с карканьем улетела в небо. Квазимодо упал на колени, норовя обнять ноги мэтра, но тот отшатнулся. — Еретик! Богохульник! — гремел Клод, нависая на воспитанником, едва сдерживаясь, чтобы не ударить ногой. — Как ты смеешь блудить в соборе?! Когда ты снюхался с Мари и прочими? Особенно с Тибо? — Так я же каждый день с ними, — совсем запутался Квазимодо. — Когда ты с ними встречаешься? — не отставал архидьякон, зловеще вращая глазами. У него зашумело в ушах. — Д… да каждый раз, как вы окончите мессу и скажете мне «Иди!», я бегу к ним. — Блудишь после мессы, негодный? Нет такой епитимьи, которую следует на тебя наложить. Квазимодо запнулся. — Продолжай, — велел Клод, чувствуя, как его начинает потряхивать не то от страха, не то от ярости. — Что ты делаешь дальше? — Ну, я поздороваюсь с ними, каждого сперва поглажу, потом прыгаю сверху, — доложил Квазимодо как на духу. — Я отлучу тебя от колоколов, — проговорил Клод в состоянии, близком к обмороку. Из единственного глаза Квазимодо брызнули слёзы, рот окончательно перекосился. — Пощадите, мэтр! — жалобно возопил он, наконец обняв архидьяконские ноги. — Я никогда больше пальцем не дотронусь до колоколов, не то что заговорю с ними! Только не прогоняйте меня из собора! Рыдания воспитанника всё-таки надрывали душу Клода, но он оставался непреклонен, ибо проступок требовал наказания. И тут сквозь пелену гнева до него начало что-то доходить. Мари, Габриэль, Жакелина, Тибо… Он некогда уже слышал все эти имена. — Погоди-ка, — настороженно произнёс Клод. — При чём тут колокола? Квазимодо всем своим видом молил о пощаде. — Мэтр! Вы же гневаетесь из-за того, что я целовал колокола? — робко напомнил он. Клод приложил ладонь к пылающему лбу. Теперь он вспомнил. Ещё в ту пору, когда Квазимодо не лишился слуха и не помышлял о ремесле звонаря, он облазил весь собор и, разумеется, первым делом добрался до колокольни. Там Квазимодо проведал, что каждый колокол носит имя, и до тех пор донимал звонарей расспросами, пока не выяснил всё. Затем не стало покоя Клоду. Воспитанник взахлёб рассказывал о колоколах, о том, как какой называется и почему. Некоторые имена Клод знал и прежде, остальные были для него в новинку. Сейчас рассказы всплыли в памяти архидьякона. Мари прозвали один из самых старых и больших колоколов, Жакелину нарекли в честь жены королевского советника Жеана де Монтегю, Тибо пожертвовал советник парижского парламента Тибо де Витри, Эммануэль подарил богатый капеллан, и так далее… Мари, Габриэль, Тибо, Эммануэль… Квазимодо не понял, почему вдруг мэтр всплеснул руками и разразился неистовым булькающим хохотом.