...

      Когда это произошло в первый раз, Уилсон не придал этому никакого значения. Он нахмурился, прикоснувшись к месту, где содрал лезвием кусочек кожи, и обработал порез, возвращаясь затем обратно к бритью.       Что до звона, вместе с этим заполнившего его уши, — что ж, проще простого было списать его на усталость.       Когда чуть позже тем же днём он чуть не отсёк себе топором пальцы, учёный начал что-то подозревать. Он редко бывал таким неуклюжим, если только не зарабатывал каких-либо увечий или не промокал от дождевой воды, а в данный момент не соблюдалось ни одно из этих условий. Более того, траектория, по которой шло орудие, сбивала с толку: непосредственно перед тем, как врезаться в кору, топор словно бы выбрал новое направление.       На следующий день, спустя ночь, полную тревожных снов о безглазых птицах, вспархивающих с изуродованных трупов, Уилсон почти забыл о случившейся с ним странности, без происшествий добравшись до ближайшего каменистого пустыря. Всё шло своим чередом, и Уилсон присел на корточки, поднимая кусок кремня, а затем встал, оглядывая горизонт на случай признаков проблем — «проблема», возможно, было не самым ортодоксальным определением для высоких птиц, но, безусловно, точным. Учёный не заприметил ничего плохого и потому, пользуясь благоприятной ситуацией, позволил себе отдышаться и поискать тень.       И именно тогда он осознал, что держит кремень на уровне своих глаз. И это было действительно очень странно, поскольку он не помнил, как поднял…       Острый конец камня полетел ему прямо в глаз.       За годы, проведённые в заключении в Константе Уилсон изобрёл бесчисленное множество хитроумных приспособлений и устройств. И вот, впервые, он изобрёл танец. Учёный только жалел, что двигался под ритм таких слов, как «О, нет, как бы не так, а ну немедленно брось кремень, а не то я… Аргх! Только не второй глаз…».       После напряжённого и крайне неловкого раунда вольной борьбы, свидетелем которого, как Уилсон от всей души надеялся, никто не был, учёный обнаружил, что тяжело дышит, стоя на коленях, и прижимает к твёрдой земле правую руку. Та больше не оказывала сопротивления. Уилсон несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь привести ум в порядок и осознать, что только что произошло. Как только учёный пришёл к заключению, что всё это ему привиделось, — в Константе и постраннее вещи творятся — пальцы его правой руки вновь ожили. Они задёргались вправо и влево в попытке нашарить камень. Уилсон не отдавал своей конечности подобных приказов.       — Не так уж ты и умна, а? — обратился к руке учёный, вливая в свой голос смелость, которую не чувствовал ни в малейшей степени, и ещё сильнее прижал руку, чтобы та не вырывалась. — Для начала тебе стоило хотя бы попытаться усыпить мою бдительность.       Возможно, ему просто почудился грубый жест в ответ. ***       Расположившись у своего вечернего костра и удерживая повреждённую руку от пламени и заострённых предметов, обдумав всё с ним приключившееся, Уилсон сократил количество всевозможных теорий до трёх вероятных вариантов.       Во-первых, он мог просто-напросто сойти с ума. Следуя Бритве Оккама, собственным рассудком можно было оправдать что угодно: в конце концов, зачем рассматривать другие, куда более сложные версии, когда практически всё в Константе могло довести до чистого безумия? Только сейчас рассудок не играл никакой роли. В последнее время не происходило ничего такого, что как-то могло его пошатнуть, и хотя это было не совсем научное доказательство, Уилсон не чувствовал себя сумасшедшим. По крайней мере, он не мог припомнить, чтобы что-то подобное приключалось с ним раньше.       Во-вторых, он мог заразиться каким-нибудь странным паразитом. В последнее время он не ел ничего необычного — на самом деле, его рацион состоял почти что исключительно из тефтелей и овощей, приготовленных из того, что он до сих пор считал надёжными источниками пропитания, — что не значит, что он тут же отверг такую теорию. После всего, через что учёный прошёл, паразит, способный взять под контроль целый придаток и использовать его для причинения вреда, не казался чем-то невероятным.       И, наконец, существовала вероятность, что он был одержим потусторонними силами. В Константе встречались призраки — призракоподобные явления, поправил себя Уилсон, явления, для которых не было фактов, подтверждающих, что они в самом деле являлись духами умерших, — и какова бы ни была их природа, они обладали способностью вселяться в различные предметы, и затем так же их покидать. То, что они могли проделать то же самое и с человеческими телами, звучало, как вполне себе здравая гипотеза. Однако Уилсон не находил ни одной причины, по которой «призраки» гипотетически могли его побеспокоить: он не промышлял раскапыванием могил уже несколько жизней подряд.       Уилсон уставился на потрескивающее пламя, не чувствуя, что пришёл к какому-то точному выводу. Однако, по крайней мере, одна вещь была очевидна. Независимо от причины такого странного поведения его конечности, первым делом нужно было помешать взбунтовавшейся руке нанести вред. И для этого у него как раз-таки была одна идейка… ***       — Ну, и что теперь думаешь? — Уилсон понимал, что прямое обращение к тому, что, скорее всего, являлось разновидностью паразитического грибка, гноящегося в человеческой конечности, свидетельствовало не совсем о здравом уме, однако учёному было всё равно. — Думаешь, всё ещё способна мне угрожать?       Решение было столь же простым, сколь и элегантным, как Уилсон сам мог себе сказать. В конце концов, он уже десятки раз вывихивал или ломал руку, что научился заботиться о себе, несмотря на подобные осложнения. Изготовление простой, но подходящей стягивающей повязки с креплениями, удерживающими правую руку в надёжном положении, заняло у него меньше минуты.       — А что это у нас здесь? — Уилсон провёл свободной рукой по повязке. — Неужто это удобные карманы для хранения мелких инструментов для компенсации моей пониженной грузоподъёмности? Да, это и впрямь они. Такими темпами, я в скором времени начну задаваться вопросом, зачем родился с десятью пальцами, когда для жизни вполне хватило бы пяти.       Он улыбнулся, довольный своей находчивостью. Как и ожидалось, его рука-предательница ответила молчанием. ***       В течение последующих нескольких дней всё шло хорошо. Пускай Уилсон и не был амбидекстром, но с тварями и огнём одной рукой управляться умел. Если от него не требовалось провести операцию или выводить письмена изящным каллиграфическим почерком, он мог преспокойно выживать, и даже не то чтобы выживать — процветать до тех пор, пока его буйная рука не вернётся в надлежащее состояние. С базой всё было в порядке, кладовую заполняли припасы, да и здоровье тоже не шалило.       Тот факт, что Уилсон всё ещё не мог понять, что именно с ним произошло, продолжал терзать разум учёного, и со временем тот начал склоняться к мысли, что всё пережитое им на самом деле было временным помутнением рассудка. Время от времени он снимал повязку, чтобы размять конечность, и внимательно следил за любыми сумасбродными действиями, что могла выкинуть рука. Однако ничего не происходило. Даже когда он в качестве приманки оставил неподалеку от себя бритву, пальцы оставались неподвижными, только если он сам ими не шевелил.       И всё же одно оставалось странным. Возможно, то была лишь игра света, но когда Уилсон бросил взгляд на свою тень, в целом, чернильно-чёрного цвета, силуэт его руки показался голубым.       Уилсон покачал головой и вновь замотал руку в повязку. Да, вероятнее всего, это был психический срыв. И да, постоянное ношение повязки разрушительным образом сказывалось на его плече. Однако опыт научил учёного, что лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Он походит так ещё один день, после чего и решит считать данный вопрос пока закрытым.       В воздухе витал запах железа, когда Уилсон лёг спать. Другими словами, стремительно приближалась зима. Ему действительно не мешало бы в скором времени одеться потеплее. ***       Он прибыл на ближайшую саванну задолго до обеда. Детёныши бифало уже стали достаточно зрелыми, так что стадо взрослых особей лишь удивлённо замычало в сторону учёного и затем вернулось к поглощению травы.       Уилсон медленно шёл среди животных, намеренно сохраняя шаг и чувствуя себя весьма непринуждённо, несмотря на душившую вонь влажного навоза. Учёный вернётся сюда засветло, разожжёт костёр рядом с бифало, и как только те уснут, подкрадётся к тем, кто останется в свете пламени, и осторожно, крайне осторожно сбреет с них шерсть. Остальная часть процедуры могла подождать до утра: бифало были неспособны установить причинно-следственную связь между собственным облысением и каким-то двуногим, с бритвой в руках собирающим с земли опавшую шерсть. Когда-то Уилсон чувствовал вину за лишение животных меха так близко к зиме, однако за всё время он ни разу не видел никаких доказательств того, что без него бифало способны замёрзнуть насмерть. Поэтому, как ему самому казалось, его совесть была чиста.       В любом случае, до наступления темноты оставалась ещё целая куча времени. Возможно, ему стоило бы осмотреть замеченные им ягодные кусты, соблазнительно подмигивающие с конца равнины. После чего он мог бы ещё некоторое время пособирать кремня и веток, а потом…       Его тело резко дёрнулось в сторону.       Уилсон моргнул, пытаясь прийти в себя, неуверенный в том, что только что произошло. Приступы голода? Нет, это нелепо. Это, должно быть, небольшое землетрясение или, возможно, дрожь от шагов какого-нибудь гигантского монстра, подошедшего, чтобы оторвать учёному конечности одну за другой. В любом случае, нужно…       Прежде чем Уилсон успел по-настоящему решить, что делать, его тело уже двигалось в сторону ближайшего бифало. Проблема заключалась в том, что какая бы сила не заставляла учёного двигаться, это была не его воля.       — Эй! — Уилсон попытался упереться пятками в грязь, но безрезультатно. Его ноги неуклонно приближались к бифало, а затем резко пнули того по задним конечностям. ***       Стадо тут же объединилось.       Уилсон не стал дожидаться, пока его задавят. Как только он почувствовал, что управляющая им сила ослабла, то убежал, поджав хвост.       Стадо сразу же бросилось в погоню. Оглушительный грохот копыт и угрожающее мычание заставили сердце подскочить к горлу.       Казалось, погоня никогда не закончится; было очевидно, что, независимо от способствующей тому причины, бифало готовы преследовать учёного далеко за пределами своей территории. Ноздри уже забила пыль, а во рту появился привкус металла, и только тогда стадо наконец сдалось и поспешило ретироваться домой на родную поляну.       У Уилсона хватило времени ровно на один прерывистый, обжигающий вдох, прежде чем до него долетел лай гончих, эхом разносящийся по елям.       Уилсон потянулся за копьём, которое должно было быть привязано за спиной. Пальцы сомкнулись вокруг пустого воздуха.       В попытке спастись от клацающих челюстей гончих он пронёсся через три разных лесных биома, прыгнул в червоточину, чтобы оторваться, и случайно навлёк на себя гнев пчёл-убийц, приземлившись рядом с их ульем. К тому времени, как он наконец-то остался один, его ноги окончательно превратились в желе. Уилсон рухнул на клочок сухой травы и лежал так неподвижно, уткнувшись лицом в колючие ветки, пока в конце концов не нашёл в себе силы перевернуться на спину.       Восстанавливая дыхание, учёный, наконец-то, принялся анализировать сложившиеся обстоятельства. Куда делось его копьё? И почему ему не пришло в голову защититься от гончих топором, который всё это время был с ним? Как будто бы какой-то первобытный ужас овладел телом прежде, чем у его владельца хватило времени хорошенько обдумать свои действия.       Первобытный ужас или…       Уилсон нахмурился, опуская взгляд на перевязанную руку на своей груди. Он почти подумывал её освободить: какая бы болезнь его не поразила, она явно распространялась и на ноги, что значило, что он в любом случае обречён. Но учёный вовсе не собирался сдаваться. Так или иначе, он мог бы провести время, лёжа в истощении и пытаясь разгадать эту загадку для дальнейшей пользы. Таким образом, стоит вернуться к самому началу. Что стало первым признаком того, что нечто неестественное взяло его под свой контроль…       Дрожь пробежала по его позвоночнику.       Уилсон нахмурился и попытался сесть, но обнаружил, что не в состоянии даже приподнять подбородок. Что-то было не так — и это ему говорило не шестое чувство или другая подобная чепуха — его хорошо отточенные инстинкты предупреждали об опасности. Но какой именно?       Учёный сосредоточился на своих ощущениях. В воздухе пахло сыростью и чем-то довольно приятным, если не считать отдалённого едкого запаха, доносимого ветром. Лёгкий порыв раскачивал ветви близстоящих деревьев, и на этом все звуки заканчивались, если не считать… чего-то, похожего на тяжёлые шаги, раздающиеся совсем далеко, и на такие же далёкие вопли пауков.       Подумав о пауках, Уилсон ощутил под левой ногой что-то липкое…       Его левая рука ожила. Уилсон не думал ею двигать.       Он сопротивлялся, пытаясь заставить руку опуститься обратно, но безуспешно: какая бы сила не управляла ею, учёный, казалось, не имел к её источнику никакого доступа. В конечном итоге он был вынужден наблюдать, как его левая рука с некоторым трудом расслабила ремни на повязке и освободила правую руку.       Долгое время она оставалась на месте. У Уилсона даже возникла абсурдная мысль, что та наслаждается своей долгожданной свободой. Наконец, конечность начала двигаться, подбираясь к горлу учёного. Она расстегнула верхнюю пуговицу жилета, затем принялась за следующую.       — Ну и какой в этом смысл? — спросил Уилсон вслух, когда рука, покончив с последней пуговицей жилета, скользнула вслед за этим к шее и приступила к рубашке. Учёный с облегчением обнаружил, что по-прежнему владеет своими голосовыми связками. — Если твой план состоит в том, чтобы оставить меня замерзать до смерти, то всё это бессмысленно. Намного раньше стемнеет, чем наступит переохлаждение.       Рука замерла, как будто поняла его. Очередная дрожь пробежала по позвоночнику Уилсона.       Спустя паузу, которая тянулась слишком долго, рука продолжила расстёгивать рубашку. Оставив последнюю пуговицу нетронутой, она заползла на обнажённую грудь. Застывши так на коже, она вдруг стала похожа на большого бледного паука. Наконец, рука начала обводить края его грудной клетки, отдавая предпочтение левой стороне.       — Теперь что? — Уилсон изо всех сил старался говорить ровно, что удалось ему с удивительной лёгкостью, поскольку, видимо, охватившее его явное замешательство превозмогло ужас. — Если ты думаешь, что у меня тут где-то припрятан нож, то ты… — Уилсон тут же понял, что прикреплённая к предплечью кобура для ношения оружия была отличной идеей. Учёный жалел, что не мог прямо здесь и сейчас начать работать над чертежом.       На сей раз его строптивая рука не обратила на его слова никакого внимания. Она прошлась вверх и вниз по его рёбрам, — которые для царившего времени года выпирали слишком явно, и Уилсон решил, что, если он выберется из нынешнего весьма затруднительного положения живым, то постарается больше уделять времени еде — затем попыталась ухватиться за его левую сторону груди, царапая слегка подросшими ногтями кожу.       — Ты что, ищешь сердце? Определить место правильно может быть непросто, — Уилсон обнаружил, что, несмотря на нарастающую истерию, говорит почти будничным тоном. — Очень многие считают, что оно находится левее, чем на самом…       Ногти вонзились в кожу. Слова застряли у Уилсона в горле.       Почти сразу же стало ясно, что рука пытается продрать себе путь сквозь грудь учёного, обращаясь с человеческой плотью так, словно та была почвой, а сама конечность намеревалась что-нибудь в неё посадить. Особого прогресса её старания не принесли, — какими бы грубыми попытки не были, человеческие руки не предназначались для вскрытия грудных клеток — но вложенная в это сила превзошла всё, на что, по мнению Уилсона, было способно его тело. Боль была невыносимой. Каждое разрывающее движение, каждая колотая от ногтей рана были мучительнее предыдущих, и рука всё продолжала двигаться в попытке… да что вообще ей было нужно?       Ужасная мысль пронзила его голову.       Она пытается живьём вырвать моё сердце.       Всплеска адреналина при этой мысли было достаточно, чтобы заставить действовать. Уилсон предпринял рывок, чтобы перекатиться на бок и попытаться придавить предательскую руку своим весом.       Прежде чем ему удалось хотя бы частично согнуть своё тело пополам, его левая рука вновь пришла в движение. Вскинувшись, как гадюка, она вцепилась учёному в горло.       Мир вокруг Уилсона сузился до лихорадочного биения сердца и пяти пальцев, пытающихся разорвать в клочья трахею. Давление с первого мгновения было слишком сильным: спустя всего пару секунд Уилсону показалось, что его голова вот-вот лопнет. Он инстинктивно и тщетно хватал ртом воздух, впадая в панику, пытаясь собраться с силами, чтобы сделать хотя бы что-нибудь, что угодно, лишь бы…       Обрушившееся шипение сотрясло воздух.       Хватка на его шее ослабла ровно настолько, чтобы учёный успел сделать один рваный вдох. Пришедшая к нему вместе с этим ясность позволила осознать, что угроза быть задушенным собственной рукой внезапно перестала быть его единственной заботой.       Над ним, подобно горе смерти, возвышалась Королева пауков. Её похожие на лезвия жвала багрово поблёскивали в лучах заходящего солнца. Устремив каждый из своих пустых глаз на учёного, она вновь зашипела.       — О-о, — выдохнул Уилсон, сам того не желая. Вокруг ведь были пауки, да? И липкая субстанция под его ногой была ничем иным как… ***       Он проснулся на цветочном поле, лишённый всего своего накопленного добра и чувствующий себя так, словно его пропустили через молотильную машину.       Уилсон поднялся на ноги и тут же схватился за голову, сдерживая внезапно нахлынувшее головокружение. Великолепно. Волшебно. Точные обстоятельства его смерти оставались расплывчатыми, но, по большей части, учёный помнил, что с ним произошло. В независимости от того, как много раз его тело истекало кровью во все стороны, Уилсон всё никак не мог к этому привыкнуть.       Как бы то ни было, он вновь вернулся к жизни. И должен извлечь из этого максимум выгоды.       Уилсон застонал и принялся за новую жизнь, надеясь выбросить из головы остатки всех прошедших ужасов, и сосредоточился на настоящем моменте. Как бы он не ненавидел начинать всё заново, возможно, в этот раз это было к лучшему. В конце концов, что бы ни заставило его потерять контроль над своим предыдущим телом, это нечто, вероятно, погибло вместе с ним. Пускай неразгаданная тайна и терзала учёного, у него, по крайней мере, был шанс попробовать раскрыть её ещё раз.       Именно так он думал до тех пор, пока его правая рука, до сей поры беспрекословно подчинявшаяся командам, не потянулась к его горлу.